1
0— Наконец-то могу поговорить с тобой со знанием дела… — начал капитан, чуть улыбнувшись. — Родители, говоришь, во Внешторге работают?
Савелий молча пожал плечами, не понимая, почему замкомроты так волнует этот вопрос.
— И рана на спине, вероятно, «по пьяни», так? И снова Савелий промолчал.
— Что ж ты, сукин сын, своих наград стесняешься?.. — вспылил капитан. — Они что, за красивые глазки получены? — усмехнулся зло, с намеком. И это задело Савелия, вывело из равновесия.
— Вы нашей войны не касайтесь! Не вам судить о ней! — резко бросил он, сжимая кулаки.
И вдруг Зелинский среагировал не так, как ожидал Савелий. Опустив глаза, тихо проговорил:
— Ошибаешься, сержант… — Помолчав, спросил: — Много за Речкой друзей оставил?
Что-то в голосе было такое, что заставило Савелия поверить в то, что сидящий перед ним капитан имеет право говорить об этой войне. Не понял почему, но может, имеет право.
— Из отделения нас осталось трое… из тех, с кем начинал… Игорь — без руки, а мы… мы только шкуру попортили…
— Да-а-а… — Зелинский снова начал яростно тереть лицо руками, словно желая содрать с него кожу.
— Присаживайся. Секунду помедлив, Савелий опустился на стул.
— Несколько раз читал твое дело и ничего не понял! Ничего!.. А я же «не просто погулять вышел» — прокурор! Военный, правда, и бывший, но… Получить девять лет, и за что? Не понимаю! Ответь, зачем ты тащил все на себя? Или боялся кого?
— Боялся? — Савелий даже разозлился от одной только мысли. — Еще чего! Что вам нужно от меня?
— Фронтовики мыс тобой: неужели не поймем друг друга?
Савелий усмехнулся, но промолчал, уставившись в какой-то плакат по технике безопасности.
Зелинский смотрел на этого парня и понимал, что тот не верит ему, не верит ни единому его слову. Не верит, а может, не слышит? Да, они стоят по разные стороны барьера: он охраняет его. Какое странное слово — «охраняет»! Можно охранять от кого-то, а можно охранять кого-то. Какое разное значение?! И неожиданно Зелинскому захотелось рассказать этому парню о себе. Рассказать, чтобы он понял его. Ему очень нужно было, чтобы он понял его.
— Знаешь, мне хочется, чтобы ты не совершил ошибку, за которую будешь потом раскаиваться… Нет, я не хочу и не буду говорить тебе прописные истины… Я — расскажу о себе… Все время я жил в каком-то выдуманном мире: родился, учился, женился… Жил, работал, верил во все, что писалось в газетах, в то, что говорилось сверху… И вдруг Афганистан! Зачем? Почему? Ради кого и ради чего? — Зелинский так разволновался, что стал даже говорить громче.
