Совсем не ангел

Я… боюсь, — волк долго не сводил с меня глаз, затем подошел ближе, и склонился надо мной.

— Я не могу оставить тебя голодной, лисенок, — наконец произнес он своим низким, грубоватым голосом, — помимо ружья в схроне имеется пистолет. Я покажу, как им пользоваться и постараюсь вернуться к тебе как можно скорее.

— Может, мне пойти с тобой? Я могла бы помочь, нести добычу?

— В этом случае я не смогу действовать так быстро, как необходимо, и на ужин у нас вместо свежего мяса, будут личинки местных жуков, — его глаза опасно сверкнули, и, к моей досаде, один уголок его рта пополз вверх.

Да он смеется надо мной!

Я решила промолчать, и всем своим видом дала понять этому типу, что обиделась на него. Но Ангела это развеселило еще сильнее.

— Когда ты так мило надуваешь свою нижнюю губку, я из последних сил сдерживаю своего волка, чтобы не цапнуть тебя за нее, — его слова заставили меня смутиться и покраснеть до корней волос.

Напоминая себе, что этот мужчина не заслуживает моего доверия, и что даже потеряв память, он все также легко может разбить на кусочки мое, кое-как собранное после первого предательства, сердце, я все равно не могла сопротивляться его чарам.

Один взгляд в его сторону, и я забывала обо всем на свете, кроме ощущения его теплых губ на моих губах, нежных объятий, и слов любви, что он шептал мне на ушко своим хриплым голосом всякий раз, стоило нам оказаться наедине.

Раньше, все эти воспоминания были будто из другой жизни, а сейчас они казались такими реальными. Вот он, передо мной, протяни руку и прикоснись.

— Ангел, а как давно ты работаешь на Шкурова? — слова, которые я даже не успела обдумать, внезапно вырвались из моего рта.

Оборотень задумался.

— Три года назад я попал в аварию и полностью потерял память. В больнице меня никто не навещал, и я уже было собрался делать оттуда ноги, как в один прекрасный день открылась дверь и вошел Шкуров. Он набирал людей, и предложил мне работу в своей организации и хороший гонорар. Ну а я, не будь дураком, согласился. Ни родных, ни друзей, которые дали бы о себе знать, у меня не было. Терять тоже было нечего, — Цанев беспечно пожал плечами, а я, застыв на месте словно статуя, переваривала его рассказ.

— Получается, ты совсем-совсем ничего не помнишь? И даже семью свою разыскать не пытался?

— Не помню. А когда пытаюсь вспомнить, по голове словно молотком стучать начинают, и в груди адски болит. Лучше не пробовать. А семья… да был бы я кому нужен, сами бы нашли, а не нужен, так чего время тратить? — то, с какой горечью он произнес последнюю фразу, давало понять, что не так уж ему наплевать, как он пытался мне доказать.

Рука, против воли, потянулась к его щеке.