4
0Здесь что-то другое. И еще… Почему он постоянно упоминает третий этаж?»
На следующий день мне стало известно, что «Мошкин», так и не придя в сознание, умер около часа ночи. Узнав, я откровенно обрадовался этому факту, особенно после разговора с командиром и комиссаром.
– Так ничего и не выяснил, товарищ Константин?
– Как вы сказали, Никита Семенович, это был бред умирающего человека.
– Полностью с вами согласен, товарищ. Вот и наш комиссар тоже такого же мнения. Правда, Василий Александрович?
– Да. Согласен, – кивнул заместитель по политической части. – К тому же он умер, и все непонятное ушло вместе с ним.
– Согласен. Забыли, – поставил я точку в нашем разговоре.
Партизанские командиры, услышав мой вердикт, даже повеселели. Вопрос решен! И теперь это непонятное дело, от которого явственно пахло допросами у следователя госбезопасности, было полностью закрыто.
Выйдя из штаба, я направился к землянке, где держали под стражей пленного подполковника. Просто интересно было с ним поговорить, к тому же все равно делать было нечего.
– Здравствуйте, господин подполковник.
– Здравствуйте… – он сделал паузу в надежде, что я представлюсь, а когда понял, что ответа не будет, продолжил: – У вас отчетливо прослеживается берлинский акцент.
– Мне уже не раз говорили. У вас, кстати, тоже не чисто немецкое произношение.
– М-м-м… Скажем так. Швейцарский вариант немецкого языка. Я родился и вырос… Впрочем, это неважно. Могу сказать только одно: у нашей семьи много родственников в Швейцарии.
– Вам повезло. Будет где отсидеться, когда закончится война. Впрочем, не о том разговор. Мне нужно знать все о вашей служебной деятельности. Коротко, четко и понятно. Сразу говорю, что мне не надо секретов, вроде подготовки покушения вашими генералами на Гитлера. Надеюсь, вы…
Я шутил насчет заговора, намекая на то, что все, что не касается его военной деятельности, и даром не нужно, а нужна только четкая и конкретная информация, и именно от нее будет зависеть его жизнь, вот только от моих слов подполковник неожиданно дернулся, словно я его наотмашь хлестнул ладонью. Я даже сразу не понял, что случилось, и только спустя несколько секунд сообразил, что этот фриц сам, лично, участвует в заговоре генералов, пик которого придется где-то на лето 1944 года. Хотя я сам с некоторым опозданием откликнулся на его неожиданное, пусть и не прямое, признание, но сразу решил, что хуже не будет, и решил изобразить знающего человека.
– Удивил вас, подполковник? Да знаем мы про заговор, знаем, но мешать не будем, так что пусть все идет, как идет.
Немец уже пришел в себя, хотя и понял, что выдал себя, но так же, как и я, попытался исправить положение:
– О чем вы говорите?! Какой заговор?!
– Вы знаете. Я знаю. И хватит об этом.
