4
0Возможно, расслабившись, атаман и сам проговорится о том важном, о чем предпочли промолчать и дед Семен, и Гаврюха, и Макар Корнеевич Семивзоров, а еще раньше купец Чурбанов, его секретарь Усвятов и хранитель музея Голдовский.
Алексей хмыкнул про себя: по крайней мере, он знает теперь шесть человек, которым наверняка что-то известно об этих ратниках в черных балахонах с красной каймой. Ничего!
Ему не привыкать ждать! Поспешай медленно…
Он сосредоточился, пытаясь вникнуть в рассказ атамана.
Никита Матвеевич отвечал на вопрос Ивана, насколько трудно охранять границу.
— Лихие вы люди, казаки, — Иван пьяненько рассмеялся, но взгляд его был абсолютно трезв, в этом Алексей не мог ошибиться. Похоже, Иван тоже вступил в игру, но только в какую? Алексей надеялся, что узнает об этом, когда они отправятся спать на сеновал, вопреки просьбам хозяев обосноваться на ночь в избе. Но оба возжелали свежего воздуха…
Атаман уперся ладонями и легко поднял свое большое тело из-за стола. Окинул гостей веселым взглядом.
— Мы сегодня славно выпили и закусили. А сейчас спать пора! А то меня не переслушать. — И, склонив голову, повинился:
— Простите уж меня, сивого мерина. Забыл, что вы рано поднялись. Но, право слово, редко так душевно удается посидеть…
Всю ночь он целовался. Догонял, хватал за руку, разворачивал к себе… И целовал, целовал эти яростно расширенные глаза, искривленный рот, хотя она пыталась вывернуться из его рук, отталкивала, шипела что-то гневно в лицо, а он все равно целовал эти горячие губы, а под руками ощущал сильное девичье тело, упругое, гибкое, желанное… В очередной раз она вырывалась из его объятий, и в очередной раз он успевал ухватить ее за запястья, сначала за одно, потом за другое, прижать к себе и вновь склониться к ее губам. «На славу! На удачу! На любовь!» — шептал он лихорадочно и словно пил и не мог напиться из этого родника, единственного, который никому еще не утолил жажду до конца.
Улучив момент, она закрыла ему рот ладонью, и он ощутил холодную тяжесть кольца на своих губах. «Евпраксия!» — простонал он, пытаясь убрать эту ладонь, которая, казалось, взяла в тиски его лицо, отчего оно стало непослушным, точно задеревенело, и губы шевелились едва, и глаза будто подернуло пеленой. «Евпраксия! — едва слышно прошептал он, чувствуя, что какая-то страшная сила неумолимо влечет его вниз, в темноту, в бездонную яму. И он знал, что не будет ему оттуда возврата, если она не задержит его, не остановит это жуткое падение… — Евпраксия!» — закричал он отчаянно, потому что ладонь она отпустила, и его подхватил страшный вихрь, закрутил, понес, как осенний лист, как сухой кустик бурьяна…
Опять его сильно встряхнуло. Он вскрикнул от ужаса и… очнулся.
