4
0
Да и Юле нужно ложиться. Завтра предстоит сложный день, а ее и сегодняшний инцидент нефигово вымотал. Пусть не физически, морально — точно.
Но не хочу отпускать.
Еще чуток, всего несколько минут, чтобы, наконец, озвучить главное.
Сказать о том, ради чего я летал в Стамбул… и повиниться.
* * *
— Юля, я хотел…
— Давид, ты не мог бы…
Начинаем говорить одновременно, нарушая умиротворяющую тишину, и замолкаем тоже вместе.
Хмыкаю на сложившуюся ситуацию."
"Ну, прям, как дети малые, честное слово.
И, вроде, глупо и смешно оба себя ведём, но не коробит. Пусть вот так неторопливо, неуверенно, прощупывая и изучая друг друга, но мы все же стараемся общаться.
Радует уже то, что Юля открыто не посылает меня в пешее эротическое, хотя, признаю, заслужил. И не только это, но и много большее. Той же скалкой по голове или сковородкой по хребтине.
А она — нет, терпит мое присутствие, выслушивает, старается держаться ровно, пусть ей это и не нравится. Иногда кажется, она даже мысленно матерится, а вслух — ничего, сдержанность и самообладание.
Она изменилась. Повзрослела, стала не то чтобы спокойнее, скорее уравновешенней, уверенней в себе, пластичней и женственней.
Это я заметил не сразу, а вычленил вот так постепенно, из личных наблюдений в пару встреч, из докладов парней, из сегодняшнего телефонного разговора.
— Прости, что перебила, — Котова спохватывается раньше меня.
Вот только извиняться ей нет причины.
— Глупости, — обрываю. — Говори, Юль. Что хотела? — настаиваю голосом.
Любая фраза, произнесенная ей лично, а не под воздействием необходимости, как трос, что укрепляет призрачный мостик нашего общения, перекинутый над пропастью из недопониманий, недоверия и обид.
— Я хотела тебя попросить, — начинает она неуверенно.
Делает паузу, прочищает горло, будто боится продолжать. Не тополю, не задаю наводящих вопросов. Молчу, позволяя высказаться.
— Давид, я понимаю, ты хочешь сказать Амине, что являешься ее отцом, но… Черт, это сложно, — слышу, как Юля чуть отстранив трубку, тяжело вздыхает. Смотрю на нее, сидящую на подоконнике и вижу, как она запрокидывает голову и зарывается свободной рукой в волосы, наматывая «хвост» на палец. Нервничает, но заканчивает мысль. — Я хочу попросить тебя не торопиться.
Тараторит скороговоркой. И замирает. Даже дыхания больше не слышно, а силуэт в окне застывает, словно статуя.
Уверен, ждет, что откажусь. Начну настаивать и давить. Опущусь до угроз.
Только зря.
Она — мать. Если считает, что так будет лучше для ребенка, спорить не стану. Но важное для себя уточняю:
— Сколько?
— А?
Ну вот, явно не верила, что получит согласие.
Хотя стоит ли удивляться?
Раньше я, не особо утруждаясь, уговаривал ее на всё, чего хотел сам.
