3
0
Балансирую корпусом. Ступни перекатываются в ботинках, но ботинки неподвижны. Их нельзя отрывать от пола. Запрещено правилами.
Слушаю штангу над головой. Слушаю, как одно большое ухо.
Резкая боль в позвоночнике. Будто удар сапогом.
Ничего вокруг, кроме дерганого пестрого пятна. И оттуда навстречу, — крик людей. Он удерживает меня. Заставляет не повиноваться боли и выпрямляет до упора руки.
«Гхы!» — вырывается воздух из груди.
— Есть! — голос судьи.
Сразу навалилась усталость, как громадная мокрая простыня.
Я возвращался домой. Бинты поддерживали плечи, шею. Давили на горло. Волнами стихало возбуждение. А я шел и шел. И невозможно было унять радость...
Не завидуй тем, кто неизменно
Мог беречь себя всему назло...
Если брошено в костер полено,
Можно ль тлеть и не давать тепло?
«Нет. Ни книги, ни радио не отвлекли меня, — думал он, разглядывая старые потеки на потолке, — а валяться в номере и нервничать, ожидая соревнований, просто глупо».
Он сел. Задумчиво потер лоб. Посмотрел на окно. Слабый свет пробивался сквозь деревянные жалюзи. Поднялся решительно. Вздрогнул и сморщился от боли.
«Проклятые нарывы. — Он сел, выпрямив ногу. — Теперь не увеличиваются, но болят».
Вспомнил, как плохо спал эти ночи. Ныло воспаленное бедро. Боль терпел. А вот мысли... Куда сбежать от них?
«Не везет мне. Не знать отдыха. Не жалеть себя. И вот остается последний шаг. И другого случая не будет. И... приключается вся эта «катавасия».
Слово «катавасия» он вычитал из книги еще в детстве и случайно запомнил. С тех пор всегда, когда приходилось туго, приговаривал: «Ну и катавасия!» Хотя позабыл смысл загадочного слова.
Он с ненавистью смотрел на большие опухоли. «Раз, два, три... — Всего их восемь, он отлично это знает, но все-таки водит пальцем: — Четыре, пять...» И думает: «Какие отчетливые, багровые!» Нарывы раздули бедро как раз там, где под белой кожей залегали могучие мышцы.
Осторожно потрепал ногу, словно утешая больного друга, и отметил про себя: «Сегодня, кажется, не так жарко, как в тот день».
Он задыхался тогда от зноя. А массажист! Взъерошенный, красный (как в бане, где они обычно встречались в Москве), парень едва поспевал утираться полотенцем. Работая, массажист кряхтел. И ронял ему на спину крупные капли пота.
Теплые, мутные капли чужого пота. Его передернуло.
Было очень жарко. Градусов пятьдесят.
«Не массаж, а пытка», — подумал он.
Вечером не обратил внимания на зуд. Раздражение, не больше. И только вымылся тщательнее. К утру пустяковое раздражение превратилось в здоровенные нарывы с надоедливой, дергающей болью.
«Что боль! — размышлял он. — Тысячу таких болей и тысячу уколов можно перетерпеть, лишь бы выступить. Выступить и не проиграть». Он медленно поднялся. Не спеша оделся, раздумывая о болезни.
