7
0– Всю душу она мне вымотала! Десять лет маюсь!
– Сочувствую, – ответил Егор. И, желая как можно скорее получить ответы на свои вопросы, перешел к делу: – К вам два мужичка недавно заглядывали? Один тощий, второй толстый. Ищу я их.
– Давай выпьем, а? За жизнь мою горемычную… – внезапно проныл Филимон, и стало понятно, как обманчива внешность, а грозные слова – лишь бравада. – Были, были твои друганы… триста рублей дали, – сразу признался он, морща крупный нос.
– А кто ж их знает! Добрые люди!
– Да ладно уж, – улыбнулся Егор.
– А я их на постой определил. Тебя как звать-то?
– Нормальное имя, нашенское! А выпить нету?
– Молодец! Я тебе все расскажу!
Егора это вполне устраивало. Он спокойно сел за стол, надеясь, что алкоголь не возьмет верх и Филимон успеет поделиться информацией до того, как отключится. Не спать, Филимон, не спать!
– А им что нужно-то было?
– А хата как раз и нужна была, – лодочник развел руками, задел стопку журналов, и они по одному съехали на пол. – Народ кругом, отвлекают… А кто ж уединения не хочет? Я вот хочу! – Лодочник стукнул себя кулаком в грудь, закряхтел и каким-то невероятным чудом поднялся, вцепившись в спинку кровати. – Прыщавый говорит: «Где тут можно пожить спокойно?» А я говорю: «В лесу, само собой, дурачина ты этакий!», а он мне: «А где в лесу?», а я ему: «Да у лешего, конечно!» – Филимон притопнул, выдал развеселое «Эх, ма!» и выпучил глаза, вероятно, изображая страшного героя русских народных сказок.
Егор подпер щеку ладонью, прищурился, смерил лодочника взглядом с головы до ног и, опуская прелюдию, резко потребовал:
Вынул из кармана обещанные деньги, пятьсот рублей, и положил их на стол рядом со стаканом.
– Был в Ситниках мужик чудной, – лодочник потер руки и хихикнул, – за охрану это… окружающей среды выступал! Приезжие, как им, иродам, и положено, в озеро гадили – то взорвут чего, то мусора навалят… И он им, значит, тоже пакостил аккуратно… Защищал нашу природу. Мать! Герой! Мать! – Филимон затряс кулачищем в воздухе и, не удержав равновесие, бухнулся на этот раз на кровать – пружины охнули на разные голоса и затихли. Приземлившись на бок, он схватил подушку и негодующе бросил на пол. – Неудобная, зараза, колючая, как сто ежей!
– Ну а потом этого мужика невзлюбили, однажды даже огрели дубиной по башке. Ха! Крепкая башка оказалась. И он ушел жить в лес. Природу любил, говорю, как я – море! И дом себе справил, и нужник, и баню – все как у людей! А в Ситниках редко появлялся, только к бабе своей и хаживал.
– Не-е, близко… Ох, уж эти бабы… – Филимон пригорюнился, видимо, вспомнив зазнобу Анну Григорьевну. – А потом он с ней, само собой, поругался! С бабой! Я же говорю – стервы! И…
– И? – поторопил Егор.
