Проданная

Шаг за шагом.

Я жадно хваталась за перила, уже не обращая внимания на пыль и грязь. Полотно моста было настлано из решетчатых железных балок, между которых оставались зазоры. Я изо всех сил старалась не попасть в один из них ногой. Пару раз оступилась, когда железо особо громко скрипнуло. Так, что вынуждена была останавливаться и стоять, вцепившись в перила.

Наконец, я дошла. Остановилась, переводя дыхание, посмотрела на Огдена:

— Вы сами не боитесь сорваться?

— Боюсь. Это была бы самая глупая смерть. Это место будто создано для того, чтобы гробить неудачников. Его так и называют — трущобы самоубийц.

Я промолчала. Зачем он это сказал? Если он все же намеревался столкнуть меня вниз, зачем было утруждаться и столько идти? Он ведь и сам рисковал с каждым шагом.

Мы поднялись по лестнице вдоль стены дома еще на один этаж и, наконец, вошли в длинный темный коридор, чувствуя под ногами прочную опору. По бокам виднелись черные ниши дверей. Огден прошел вглубь к одной из них, нажал на полочку ключа, едва различимую в пыли, и кивнул в проем:

Я больше не пыталась что-то анализировать. Просто шагнула. Огден включил свет, на потолке разгорелась мутная лампа в сплошь покрытом пылью колпаке. Маленькая квартира. Я в жизни не видела ничего подобного. Две крошечные комнаты, покосившаяся дверь вела в уборную. В глубокой нише виднелась крохотная кухня с закопченной горелкой.

Я нашарила взглядом табурет и опустилась без спроса. Посмотрела на паука:

— Зачем вы привезли меня сюда?

Уголки его губ скорбно дернулись:

— Было бы лучше, если бы ты осталась в доме?

— Что это за квартира?

Выглядело глупо: управляющий высокородного дома, пусть и бывший… Огден заметил мой недоуменный взгляд:

— Полита оболгала меня. Мне пришлось прятаться здесь. Господин не поверил, как мне сказали, но лишняя предосторожность никогда не помешает. В тюрьму просто войти — но слишком сложно выйти.

Я смотрела в рыхлое лицо паука, будто пыталась разглядеть ложь. Теперь это было бесполезно — если это какая-то ловушка, я пришла в нее собственными ногами. Но поверить в благие намерения Огдена было слишком трудно.

— Почему вы помогаете мне?

Он сцепил руки на груди, отвернулся:

— Не тебе, не обольщайся.

Вот это уже было похоже на правду. Я молчала, ожидая пояснений. Огден подошел к маленькому столику у окна, достал из шкафчика стеклянный бокал, обтер рукавом и плеснул воды. Выпил. Остатки слил в ладонь и зачем-то пригладил лысеющую макушку.

— Я виноват перед своим господином. Очень виноват. Он хотел, чтобы твой ребенок появился на свет. И… видимо, ты была дорога ему. Я должен это признать. Хотя бы сейчас.

Огден говорил в прошедшем времени, и это было невыносимо.