8
0Еды тебе принесу какой-никакой. Ну и подумаем, как помочь твоему делу.
– Сказано тебе – епитимья у меня… – повторил было я, но увидев, как нахмурилась девушка, перестал ерничать и просто сказал: – Хотел бы выдать – ты бы уже связанной поперек седла лежала, а мои люди тебя в монастырь везли.
– Ну, все, княже, можно ехать! – услышал я голос своих спутников.
– Иду, – отозвался я и, обернувшись к новой знакомой, добавил: – Дождись меня, а покуда прячься. Честью клянусь, что не сделаю тебе худого и не стану удерживать, если уйти захочешь.
Вернувшись в лагерь и отпустив провожающих, я быстро собрал в узелок все, чего нашел съестного, и, подхватив оружие, вышел из шатра вон. Часовые, караулившие лагерь, привыкли к моим частым отлучкам и не обратили на мой уход внимания. Осторожно ступая в темноте, я шел к тому месту, где оставил таинственную монашку. Лишь неверный свет звезд и убывающая луна немного освещали мой путь, и я ухитрился добраться до места, не свернув себе шеи. Впрочем, то ли это место, было не очень понятно. Я несколько раз подавал голос, пытаясь привлечь к себе внимание, но лишь тишина была мне ответом.
– Ушла, – вздохнул я и присел на поваленный забор, отставив в сторону узелок. – Эх, даже имени не спросил!
– А на что тебе мое имя? – раздался почти над ухом тихий голос. С большим трудом я удержался от того, чтобы подпрыгнуть в испуге, и, не поворачивая головы, ответил:
– Знал бы, кого в молитвах поминать.
– Что-то ты не больно на молельщика похож!
– Да ни на кого, немец да и немец. Непонятно только, хитрый или глупый.
– И то верно. Пришел ночью один, не испугался нечисти ночной.
– Какой еще нечисти?
– Упырей, скажем, оборотней…
– Ну, этим меня не испугать, я и сам оборотень хоть куда, а упыри меня и вовсе стороной обходят.
– Оборотень, говоришь, а люди твои сказывали – князь?
– Ага, сегодня князь, завтра рейтар, вчера вот пушкарем был. А вообще я принц заморский – Бова-королевич, слыхала?
– Ты посмотри, какие монашки в Новодевичьем монастыре образованные!
– А ты думал дуру деревенскую встретить?
– Есть такой грех, с дурами-то оно завсегда проще! Ладно, хорош препираться, ты это, есть, поди, хочешь? На-ка вот. – И протянул ей с этими словами узелок.
Наблюдая, как моя новая знакомая ест, я размышлял, что делать дальше. Выдавать ее монашкам не было ни малейшего желания. Оставить у себя беглую монахиню тоже было верхом глупости. Конечно, во время смуты случалось всякое, но подобный афронт в ополчении вряд ли воспримут с пониманием. Это не тушинский лагерь, где иной раз творилось черт знает что. Не говоря уж о том, что она сама вряд ли останется. Очевидно, то, что я долго находился среди военных, лишенный женского внимания, к которому, чего греха таить, привык, сыграло со мной злую шутку.
