Повесть о суровом друге

Все лицо у него было в синяках, верхняя губа распухла и, как лепешка, покрывала нижнюю. Я не понимал, что происходит. Васька подошел ко мне.

- Здравствуй, - сказал он и нежно взял меня за руку, будто не верил, что это я.

- Вась, а зачем немец здесь?

- Не бойся, это хороший немец. Ему велели меня расстрелять, а он показал рукой: мол, беги. Я и ушел, а он вверх выстрелил, чтобы свои подумали, что он убил меня... Жалел меня? - спросил Васька, не выпуская мою руку, и я почувствовал, что он соскучился по мне.

- Я ходил тебя выручать, да немец с толку сбил, - и я рассказал про ножик.

- Я не боялся, Вась, ей-богу не боялся. Если бы не ножик, я бы ему стукнул саблей...

Васька умехнулся кривой губой, вздохнул и сказал:

- Били меня немцы, ох били...

- Поймали с пачкой листовок, хотели допытаться, где взял. Скажу я им, как же...

Васька поморщился, поднял рубаху и показал мне спину. Сердце у меня зашлось от жалости. Багровые черные рубцы пролегли крест-накрест на его теле. Тетя Матрена, охая, кинулась чем-то смазывать Васькины раны, обернула ему спину полотенцем. Потом Васька подробнее рассказал о том, что с ним было:

- Поймали меня и спрашивают: «Откуда листовки?» - «Ничего не знаю».

«Говорить! Иначе будет делать больно». Сорвали с меня рубаху, привязали руки к лавке и давай плетками хлестать. «Будешь сказать?» Я глаза зажмурил, зубы сжал. Молчу. «Будешь сказать?» Я терпел, терпел и говорю: «А мне все равно не больно!» Конечно, это я назло так сказал. А было больно... Пришлось терпеть. Если бы я заплакал, они бы подумали, что я боюсь. Еще бы немного, и не стерпел...

- Подальше, подальше заховай, - услышал я голос дяди Митяя, оглянулся и увидел, как он подавал немцу пачки листовок, а тот запихивал их к себе за пазуху.

Немец что-то лопотал по-своему и размахивал руками. Все молча слушали его, но никто ничего не понимал. Только дядя Митяй кивал головой и говорил:

- Правильно, правильно.

Дядя Митяй продолжал кивать головой.

- Верно, правильно говоришь, товарищ.

Немец подошел ко мне. Узнал ли он меня или просто таким был добрым, но он опять вынул из кармана ножик и дал мне его. При этом он ласково погладил меня по голове.

Я не знал, чем отблагодарить немца за подарок, полез под сундук и достал пузырек с духами.

- На, возьми за ножик, - сказал я.

Немец улыбнулся и опустил мой пузырек в карман гимнастерки.

Через два дня рабочие в городе восстали. Немецкие войска бросились бежать. Рабочие преследовали их. Я тоже гнался за немцами с камнем в руке. Я только боялся, как бы не попасть нечаянно в того доброго немца, который подарил мне ножик.

Ко мне в рот попадешь,

Было холодное утро поздней осени. Пушистые хлопья снега садились на мою непокрытую голову, плечи, руки. Я стоял босиком на снегу и дрожал от холода и радости.