Посредники

Но не мерещится ли ему все это? Может, настоящий Никс остался в настоящем мире? И что он там делает сейчас — разговаривает сам с собой, стоя где-нибудь на углу улицы? А в Портленде ли он вообще? И он ли это?

Прежде чем спешить на помощь Ундине, нужно было прочистить голову. И Моргана, вспомнил он внезапно. Она тоже должна была приехать сюда. Что с ней теперь?

Из-за слабости в ногах Никс остановился, положив руку на ближайшее дерево, чтобы не упасть. Словно в первый день рыбалки с дедом, когда лосось шел на нерест. Но тогда это была хорошая усталость, а теперь — плохая.

Хуже, чем просто плохая. Никс чувствовал ладонью шероховатый ствол, иголка покалывала щеку. Он оглянулся и увидел темную тропу, освещенную лишь луной и далекой бурей. Среди деревьев слышался глухой шум голосов, но ни одного слова было не различить. Во рту пересохло, лоб взмок.

Он опустился на одно колено и почувствовал влажную упругость земли, покрытой сосновыми иголками, листьями и ветками.

«Вот теперь я настоящий индеец».

Он опустил лицо и вдохнул. Пахло как в детстве: сладким, сочным, естественным запахом земли. Похоже, только это здесь и реально.

Бешено колотившееся сердце постепенно входило в нормальный ритм.

У женщины в длинном черном плаще были сероватые глаза и черные волосы, стянутые сзади и перевитые серебряной прядью. Когда-то красивая, старше их, она была небольшого роста и в правой руке держала трость. Никс наконец-то узнал ее. Этой женщине уже приходилось убивать.

Кто-то поднимался на тропу перед ним. Приглушенный мужской голос плыл между деревьев и воспринимался скорее как запах, чем как звук. Никс повернулся и прислушался. Нет, он не свихнулся. Хриплый голос казался знакомым, как и этот заговорщицкий тон.

Не раздумывая, юноша скользнул за дерево, прижался спиной к грубым бороздам коры. В кармане куртки он нащупал «пыльцу» и напомнил себе, что так и не принял ее сегодня утром. Или принял? А если это ломка? Или глюки? Если глюки, значит, он все еще под кайфом и опомнится не скоро. И все воспоминания Никса никуда не денутся, сколько бы «пыльцы» он ни употребил.

К черту забвение — Никс помнил все. Себя с Папашей Сент-Мишелем в лодке посреди морской глади; мать, сидящую в заведении у Колоскова и поющую «Я ненавижу дождь».

Запах автобусов и общественных уборных, запах смерти — галлюцинация, в которой он жил.

Его слух различал тихое шуршание двух пар ног. Никс крепче прижался к дереву — идущие мимо люди приближались. Тот, первый голос послышался громче, а кроме него Никс уловил и легчайший отзвук другого, потоньше — легкого, девчачьего. Он боялся выглянуть из-за дерева и посмотреть, кто это, но слова мало-помалу становились различимы.

— Сюда, зверушка. На-ка, съешь. Тебе станет получше.

Никс передернулся от отвращения.