14
0
Но в любом случае, я ощущаю себя полным говном, много сплю, а когда просыпаюсь, и могу хоть немного соображать, сразу начинаю спрашивать про нее, мою дикую Радужку.
И ни одна сука не отвечает! Ни одна!
Клянусь, встану, всех разъебу тут! И не только тут!
И вот сейчас я нутром порезанным понимаю, что Алька в курсе. И что нихера хорошего не услышу.
В глазах темнеет от дикого предчувствия неминуемой катастрофы, тот идиотский аппарат, к которому я подключен, начинает мерзко орать, и в палате тут же появляется медсестра. Она хмурится, что-то нажимает на приборе, потом кивает Немому с Алькой на выход.
— Не-е-е-е!!! Че с Радужкой, Алька? Алька!
Я матерюсь, ощущая, как уплываю, ко всем херам, в ебучий кошмар, где ничего нет, и Радужки нет, и меня нет, значит, тоже, а потому из последних сил цепляюсь за реальность, отталкиваю медсестру и ору, ну, мне кажется, что ору, а на самом деле, едва слышно хриплю:
— Алька! Говори, блять! Говори!
— Выйдите немедленно! — влезает медсестра, — с ума сошли, так волновать его!
— Да я тебя сейчас взволную! — ору я, дико злясь на нее за то, что мешает, — Немой! Скажи ей, чтоб сказала! Алька!!!
И Алька тормозит уже на пороге, смотрит на меня и говорит тихо:
— Ее в Англию отправили, Сомик, в закрытый колледж… Прости…
Я смотрю на нее в полном охерении, не веря услышанному.
Голову сносит напрочь, заволакивает тьмой, последнее, что я слышу, это дикий писк приборчика, контролирующего мои жизненные показатели.
Учитывая, что никаких жизненных показателей он считать сейчас явно не может, потому что их нет, то этот писк означает, что дурацкий механизм сгорел, нахуй.
Туда ему и дорога.
Глава 42
— Знаешь, — говорит Радужка, — ты такой дурак, права была Алька…
Я не отвечаю, лежу, полуприкрыв глаза, так, чтоб она не видела, что я смотрю. Радужка легко ведет тонким прохладным пальчиком по скуле, касается крыльев носа, потом, чуть помедлив, проходится по губам. Каких сил мне стоит сдержаться и не куснуть ее за подушечки, не облизать эти нежные пальцы, одному богу известно.
Есть ли пределы терпения человека? Есть.
И ты, Сомик, сейчас как раз их постигаешь…
А она наклоняется и, обдавая теплым дыханием, шепчет в ухо:
— Ненавижу тебя… Все нервы, всё вымотал…
Ее шепот, сладкий и волнующий, запускает мурашки по коже, и я жмурюсь сильнее от удовольствия. Плевать, что она там несет, главное, что так близко.
И пусть это сон, даже хорошо, что это сон. Я могу кайфануть по полной. Могу представить, что я не на койке больничной загибаюсь от тоски по ней и нежелания жить, а у себя дома, на кровати, и она под боком…
Мне же снятся такие сны, часто.
В них я разговариваю с ней, дерзкой засранкой, лишившей меня всего, всю жизнь переломавшей. Мы смеемся, играем. Целуемся. Занимаемся сексом. Нежно и долго.
