Не вычеркивай меня из списка…

 – Всё это ничего не стоит, ты ещё не написала своей главной книги, которой не будешь стыдиться. Ты должна написать что-то глубокое, истинное, надысторическое… И всеохватное!

О да… от меня ему всегда нужно было «всеохватное и глубокое». Помню, много лет назад один приятель заметил: «Твои портреты у отца всегда получаются слишком мрачными… Даже на том, где ты шестилетняя. Почему?»

Я с мстительным смешком передала отцу его мнение. Тот спокойно отозвался: «У тебя вообще мрачный склад лица, и потому ты беспрестанно лыбишься.

Но когда остаёшься наедине с собой… тебе нет нужды прикидываться». «Прикидываться?!» – оскорблённо повторила я…

Сейчас вдруг вспомнилось, как, перебирая в кладовке старые картины отца, я наткнулась на очередной свой давний портрет, совсем позабытый. Там я, тринадцатилетняя, коротко стриженная, похожая на мальчика, сижу с нотной папкой, поставленной на колено. Вязанные мамой красный свитер, красный берет с бомбоном… Джон, подшкипер английской шхуны… Это было вчера! Я помню ту желтопёрую тополиную осень в окне мастерской.

И – да, здесь у меня тоже странное для девочки-подростка, словно опрокинутое в себя суровое лицо, будто я уже тогда видела впереди: работу, работу, работу…

Полосатая тигровая кошка всё мечется, беззвучно вопя за окном: может, она видит оставленные на тарелке отца куски мяса? Отец между тем давно перекинулся на другую любимую тему: на комментарии к еврейской истории. И это уже голос гневного проповедника, и это злоба, злоба и ненависть!

– Они поступали как фашисты, – говорит он.

 – Истребляли стариков, женщин и детей. Почитай, почитай их же Библию!

– Ты отдаёшь себе отчёт – когда это было? – вскрикиваю я. – Тысячелетия назад! В то время какие-нибудь кельты или франки ходили в шкурах и жрали друг друга за милую душу! Причмокивали!

Он должен кого-то ненавидеть, говорю я себе. Как правило, какое-нибудь большинство. Поскольку в этой стране большинство – евреи, то он ненавидит евреев.

Я сижу и думаю: «Он ненормальный! И всегда был ненормальным. Вспомни: он всегда разговаривал вслух с самим собой. Разве нормальный человек станет разговаривать с собою вслух?»

Но я и сама уже подхвачена и втянута в водоворот злобы; я просто не могу задавить в себе живой и естественный порыв восстать, возразить, ответить прямо, не зажёвывая своих чувств. Я ничего и никого не вижу, тем более что срываю с переносицы очки и бросаю перед собой на скатерть.