1
0Иногда так оно и случалось. Но чаще, встретив сопротивление, он загорался и напирал уже всерьёз, с возрастающим воодушевлением.
– Только до пива прокатимся, – и хлопал пятернёй по багажнику. – Туда и обратно!
– Не, – благоразумно и опасливо отвечала я, зная, что «до пива» (пиво качали из бочек на углу Кашгарки и улицы Ленина) – это лишь предлог, а покатит он дальше, дальше – до Алайского, до Энгельса, до Первомайской, потом до ОДО, окружного Дома офицеров, а там и до Луначарского шоссе…
Вообще, его идей и забав я побаивалась. В характере братца сочеталась дикая энергия с полнейшей безответственностью и неожиданными всполохами весёлой злости.
Сейчас понимаю, что у него были явные садистические наклонности. Мои страхи его забавляли, подстрекали, а вечная отключённость и равнодушие к дворовым играм приводили в сильнейшее раздражение.
– Тогда до парикмахерской и назад, – говорил он. – Пулей!
Я ненавидела безумные скачки на багажнике его велосипеда по ухабам и булыжникам, каждый из которых отзывался в моём щуплом теле каким-то мерзким дребезгом.
– Не, мне мама не разрешает.
– Фуфло! – азартно кричал он, хватал меня под мышки, взгромождал на багажник и бегом выкатывал велосипед к воротам, вскакивая в седло на ходу.
Мы заезжали бог знает на какие окраины; там он ссаживал меня на очередном пустыре, среди развалин саманных домов, поросших травой, и говорил:
– Вернусь мигом, не ссы!
Возвращался, бывало, часа через два-три, наездившись до онемения конечностей…
– Давай, садись, глиста! – раздражённо бросал мне.
Так однажды он бросил меня на старом мусульманском кладбище, на окраине улицы с победным названием Чемпион…
Весь учебный год через это кладбище, что карабкалось по обрыву над речкой Анхор, ходили учащиеся школы № 8. Но в каникулы там воцарялась тишь, и только сухая жара звенела над потрескавшейся глиной да из зарослей выгоревшей травы внезапно катапультировались кузнечики над полумесяцами ржавых покосившихся оград.
Два забытых мавзолея горбились глиняными куполками, некогда облицованными лазурной плиткой.
А на пригорке, в затенённом шатре старой ивы, мощными корнями вытягивающей воду из Анхора, оставался пятачок не опалённой солнцем травы в крапинах белой кашки, среди которой пламенели три последних весенних мака.
