Не вычеркивай меня из списка…

Когда я заговариваю с ним, он склоняет голову набок, наставляет уши и прислушивается: что там она несёт, эта женщина, есть ли хоть ничтожная польза в её ахинее? Разумеется, он понимает всё – интонации, намерения, много разнообразных слов. Сидя в моих объятиях, умеет выждать паузу в потоке нежностей и поощрительно лизнуть меня точно в нос: «продолжай, я слушаю». Когда надоедает сюсюкать, разевает пасть и бесцеремонно, с подвизгиванием зевает: «ну, будет тебе чепуху молоть!»

Ко многим словам относится подозрительно.

Взять, например, богатое слово «собака».

Известно, что это такое. Это он сам в разные минуты жизни – тёплые, родственные, счастливые и нежные, например: «Собака, я преклоняюсь перед вашим умом!», или «Позвольте же по-человечески обнять вас, собака!», или, в драматические моменты выяснения отношений: «Ты зачем это сделал, собака подлючая, а?!»

Но у в общем-то родного слова «собака» есть ещё другой, отчуждённый смысл – когда им определяют других. Например: «Нет, туда мы не пойдём, ты же знаешь, там гуляют большие собаки».

Вообще, мне интересно – как он разбирается со всем многообразием своих имён, которых у него много, как у египетского божества.

С другой стороны, и у меня две клички: Мама и Дина. И на обе я отзываюсь.

Но есть слова, исполненные могучего сакрального смысла, есть понятия, у которых масса оттенков: «гулять» и «кушать».

Узнаёт он их ещё до произнесения, угадывает по выражению лица, что вот сейчас… вот-вот… мы услышим… Хвост ликует, трепещет, бьётся…

– Ну, что? – строго спрашиваю я, делая вид, что сержусь и ругать сейчас стану нещадно, что ни о какой прогулке и речи быть не может.

Но его не обманешь. Страстно, напряжённо он уставился на губы, окаменел, ждёт… А хвост неистовствует.

– Что ж, ты, небось, думаешь, подлец, бесстыжая твоя рожа, что вот я сейчас всё брошу… – грозно выкатив глаза, рычу я, но хвост бьётся, бьётся, глаза горят… – и выйду с тобой… ГУ?!. ГУ?!. (чудовищное напряжение, нос трепещет) Гу-у-у?!. (хвост – пропеллер) ГУ-ЛЯ-А-АТЬ?!

Ох, какой прыжок, какое пружинное глубинное ликование, с каким бешеным восторгом он хватает любую подвернувшуюся вещь – чью-то тапочку, туфлю, носок – и мчится по квартире с напором, достойным мустанга в прерии.

Когда неподалёку какая-нибудь сучка начинает течь, Кондрат безумеет, рвётся прочь, пытается расшибить дверь, стонет; коварно затаившись, ждёт у дверей, валяясь якобы без всяких намерений. Но стоит входящему или выходящему зазеваться в дверях, пёс, угрём обвивая ноги, прыскает вниз по лестнице, и… ищи-свищи героя-любовника! Можно, конечно, броситься за ним, взывая к его совести и чести.