Не вычеркивай меня из списка…

Ноги она тащит еле-еле, но до туалета доходит, и это меня радует.

Сейчас вернулась от неё. Я теперь езжу к обеду, чтобы её кормить, – она бунтует, ничего не ест, нянечки чуть не плачут. Нужна я с твёрдо поставленными интонациями приказа: «Так! Быстро открыли рот… и жуём, жуём, а не делаем вид!!!» Не знаю, в чём дело, возможно, тут стресс от самого события, от перемещений в больницу и обратно… но пока она ни черта не помнит…

…хотя твёрдо знает, что меня не было два дня!

Вообще, с башкой совсем плохо. Вчера выясняла, «почему Илья не появляется, жлоб эдакий! Впрочем, понятно, – говорит, – я стала для него непривлекательной, а ничто другое его не держит – общих детей ведь у нас с ним нет».

В последнее время она имеет большие претензии к папе и помещает его то в тюрьму, то в бега «с молодой шалавой», то куда-то кататься на лыжах (?!!). Они всю жизнь прожили в Ташкенте, откуда лыжи? Всё это было бы интересно наблюдать, если б это была не мама, а чужая старуха.

Короче, надо держаться, впереди – кошмар…»

Порой мне кажется, что наши встречи происходят в каких-то высоких разреженных слоях бытия, что это уже не мама, а какой-то Ангел-Инспектор беседует со мной.

«Ну, как твои дети?» – спрашивает Ангел. Понятно, что это не мама. Мама спросила бы: «Как там Евочка, как её диссертация?» Или: «Ну, что Димка со своими торговыми заботами?» А вот Ангел – верно, он же не обязан знать анкетных данных каждого. Я прихожу, Ангел смотрит поверх моей головы сквозистыми глазами с катарактами на каждом и спрашивает: «Как твои дети, женщина?» Вот и отвечай.

Сегодня она говорит задумчиво:

– В последнее время папа меня радует. Ты же знаешь его характер – всю жизнь? А в последнее время он ни во что не вмешивается…

Чтобы развлечь её, я, как ребёнку, показываю ей кольца на руках; вот это, объясняю, – чешский гранат, мой любимый.

Это – тоже гранаты, но итальянские. А вот кольцо – видишь, с настоящей крупной жемчужиной…

– Ну что ж, – говорит она, – теперь, разговаривая с людьми, ты должна размахивать руками.

На всех наших встречах – налёт небесного безумия. Я выхожу из лифта и попадаю в атмосферу сна, дымящегося туманом, где живое и неживое смешиваются, соседствуют и не мешают одно другому. Где мы плывём по известному, но не называемому маршруту в твёрдой решимости не расстаться.

Никогда.

«…А знаешь, мама окрепла, пришла в себя, рассуждает как прежде и даже философствует. Ури говорит, что наслаждается, когда с ней беседует. Он ею гордится, как отец – старшей дочерью, делающей в учёбе особенные успехи. Говорит, что мама – случай уникальный. Тут я с ним согласна.

Воображаю эти их беседы. Иногда он заходится от восторга, хохоча и качая головой. Кажется, он тоже записывает мамины перлы…

Вот только что вернулась от неё.