Надсада

«Увел, стервец, – неприязненно подумал Степан. – Как лошадь увел со двора, ворюга…»

Не понравились, видно, такие речи и Любаше: повела бровью, развернулась и ушла в дом.

«Ага, – тут же отметил Степан. – Норов-то остался – наш, беловский. Ну-ну…»

Зять, Виктор Николаевич Курицин, как его представила Люба, оказывается, был назначен директором Ануфриевского леспромхоза на место ушедшего на пенсию Власьева. До этого год работал инструктором в райкоме, затем еще год – заведующим отделом. Теперь вот перебросили сюда. С Власьевым Степан на производстве был в обычных отношениях, какие бывают между руководителем и подчиненным. А вот в тайге, на кедровом промысле их таежки соседствовали, и там Белов с директором приятельствовали. Таежка Власьева так и называлась – «Директорская». Примечательна она была тем, что вместе с Власьевым на шишкобой заходил вовсе непромысловый люд. Обряженный в невиданные здесь цветастые одежи, со цветастыми же рюкзаками за плечами создавал этот люд вкруг себя невероятно много шума. Здесь вечно на всю ивановскую хрипел транзистор, парился в котелке чай, на всю тайгу слышался смех, а вечерами люд этот горланил, будто привезенные из другого мира, песни под гитару.

Зачем наезжали – непонятно: наорутся, напоются, насмеются, надуются чаю, набросают банок и – сгинут. В тайге после них еще долго держится непривычный чужой дух.

Теперь зять его будет хозяином «Директорской» (Степан мысленно переиначил фамилию зятя на Курицу). Виктор Николаевич, официально, не без нотки гордости в голосе представила его родителям Любаша (сама, однако, осталась на своей фамилии).

«Ну и фамилия, прости господи, – сокрушался Степан. – Директорша Курицина… Ну-ну, погляди-им…»

И ловил себя на мысли, что серьезных причин для неприязни к зятю у него вроде бы не было. А вот не мог отчего-то успокоиться, принять случившееся, как оно есть.

Мало ли за кого выходят замуж их дочери, родительское же дело – терпеть, принимая всякого. Может, и хорошо, что директорша.

Такие мысли попеременно посещали его вплоть до вечера, а за ужином Степан впервые за прошедшие годы напился. Да расчувствовался. Да прослезился. Да сбивчиво начал говорить о войне. Кончил тем, что обещал снять с книжки отложенные в райцентровской сберкассе сбережения и отдать молодым на обзаведение. И хотя был пьяненек, не мог не обратить внимания на то, как заблестели глаза у зятя, а дочь, обежав вокруг стола, чмокнула его в щеку.

Наутро проснулся, долго лежал с отрытыми глазами – от всего отрешенный и обмякший.

В кути уже топталась Татьяна, на стене гудел динамик.

Эти звуки не касались ни его тела, ни его души.