Надсада

Погибель их, может быть, и была оправдана, но только тем, что подавали пример другим – не бояться врага, вставать, когда, кажется, нет уже никакой возможности подняться и пойти навстречу смерти.

В военное время сие было оправдано, в мирное же – попросту глупость. Так и Степан потерял бдительность и не обратил внимания, что мерин его Фриц (тяжеловозам почему-то давали прозвища не очень ласковые) правой задней ногой вроде стал пробуксовывать.

На одном из склонов обоз пошел быстрее, чем требовалось, а тут и поворот. Фриц заржал, начал дергаться, и Степан понял: быть беде.

Увязая чуть ли не по пояс в снегу, попробовал обежать обоз, чтобы ухватиться за поводья лошади – подмочь мерину остановиться, – но обоз уже накренился, крепеж треснул, и первая высунувшаяся лесина ухнула Фрица по крупу, да так, что вышибла из упряжи. Куда улетел мерин, Степан не видел: осев на месте, уже ничего не соображая, видел, как обоз, сойдя с леддороги, пошел напрямик по крутому склону, и вот уже, разлетаясь, будто спички из коробка, хлысты рушили попадавшийся на пути тонкомер, пружинили о вековые лиственницы, зарываясь в снег, ложились у их корней и затихали. Гул стоял такой, будто в воздух поднялся полк бомбардировщиков, а по ним с земли палило с десяток зениток.

Времена в ту пору были строгие: за головотяпство, за причиненный вред, за, не дай бог, умышленное вредительство грозил срок. Но более всего приписывали, конечно, умышленное вредительство, ведь случалось, что лесорубы, порой сознательно, подводили под гибель какую-нибудь животину, чтобы хоть недели с две быть с мясом. Когда сходило с рук, а когда сажали застрельщиков.

Все или почти все в те годы работали более за страх, чем за совесть. Мало кто работал без страха, и оттого совесть как бы удваивалась – где еще можно найти примеры, чтобы в считаные лета наново ставились и обустраивались порушенные в каменную и древесную пыль города?..

Великую злобу в народе породила та ретивость разных уполномоченных, выплеснувшаяся, когда поослабли жесткость и жестокость в недоверие ко всякой требовательности со стороны начальства.

Говорят о живучести некоего закона подлости – если правда то, что он есть, то есть и закон противоположный, срабатывающий в пору, когда, кажется, все двери для тебя затворились, все ставни захлопнулись. Сработал такой и для Степана.

В переднем углу барака, где стоял затертый руками и локтями стол, уполномоченный производил дознание. Здесь же сидели начальник лесопункта и двое, неизвестно для чего прибывших из райцентра, мужчин. Не умея за себя постоять, Степан отмалчивался, и это воспринималось как осознание вины.

– Такой здоровый мужик – и не мог лошадь удержать, – напирал уполномоченный. – Дай такому в руки оглоблю, никому несдобровать. Что?..