9
0– Так точно. Слушаюсь.
Начали снова, но на том же седьмом такте Ася опять завизжала не хуже поросенка, которого режут:
– Ре-диез, ре-диез, ре-диез!
Олег испуганно снял руки.
– Я с диезами и бекарами, по-видимому, не в ладах. Лучше нам бросить, Ася.
– Ни за что! – был категорическим ответ. – Сыграй вот эти такты сначала и один. Так. Хорошо… Ведь вот можешь же! Начинаем.
– Ей Богу, мне страшно! Мысль, что впереди седьмой такт меня заранее парализует. Это грозное укрепление мне не под силу.
– Глупости. Начинаем. Хорошо, очень хорошо. Не замедляй. Опять неверно! – и она вскочила, сверкая глазами.
– Не могу! Клянусь, не могу, моя синеокая! Аккорд со случайными знаками для меня хуже, чем штурм укрепленного пункта. При одном приближении к нему я покрываюсь холодным потом. Пощади.
Смерив его уничтожающим взглядом, Ася перевернула несколько страниц.
– Попробуем вот это, если ты так боишься аккордов, здесь у тебя только мелодия. Не предполагала я, что ты способен теряться! Начинаем. Считаю на три.
Сыграли десять, двадцать, тридцать тактов – все благополучно!
– Слава Богу! – думал Олег. Однако понемногу в него начало закрадываться сомнение: благополучно ли? Гармония получалась подозрительная… Он вопросительно взглянул на жену и встретил взгляд разгневанной Дианы.
– Кажется, я путаюсь? – пробормотал он нерешительно.
– В самом деле? А я все жду, когда ты, наконец, услышишь? Уж полстраницы, как мы идем врозь. Считай, на котором такте ты остановился!
Голос ее звучал неумолимо.
– На сороковом. А у тебя серок первый? Ну вот – разошлись мы только на один такт!
– На один! Да неужели же ты не понимаешь, что это уже все равно – на один или на два! Сначала! – в голосе была та же неумолимость.
Опять начали кое-как.
– Отчего у тебя пальцы, точно макароны: путаются-путаются, а звука никакого. Нельзя так вести мелодию. Вот я пересажу тебя в бас – тебе же хуже будет!
– Ласточка моя, я ей Богу не виноват – и рад бы, да не выходит! Притом ты меня так терроризируешь, что я от одного страха запутываюсь. С того дня, как я играл в четыре руки еще с покойной мамой, я не прикасался к роялю. Ведь это целая вечность, а в лагере я был на самой грубой работе – чего же удивительного, что у меня пальцы не гнутся.
Упоминание хотя бы самое беглое о минувших бедствиях Олега всегда имело на Асю магическое действие, наполняя тотчас же теплом ее сердце.
– Бедный, милый, любимый! Какая же я злая! Прости свою Кису! – и она бросалась к нему на шею.
– Я и не подозревал, что моя жена способна так сверкать глазами! Маленькая Жанна Д'арк или амазонка! – говорил он, обнимая ее.
Ася смеялась, а потом просительным голоском говорила:
– Попробуем еще раз. Я теперь буду доброй.
