Командарм

Но силы у нас совсем небольшие, и если люфтваффе серьёзно возьмётся за поддержку наземных сил, то мы слишком долго не сможем противостоять немцам.

– Понятно, Петрович! Если у тебя не хватает сил держать воздух всё время проведения операции, то нужно гарантированно очистить небо над гаубичными полками хотя бы на час-два. Давай договоримся, что все твои истребители появятся над позициями гаубичных артполков в 11–00. Гаубицы до этого времени будут молчать, и надеюсь, немцы не заметят замаскированные позиции артполков. Всё их внимание будет сосредоточено на полке Ломакина. Он тормознёт немецкую дивизию, и фашисты наверняка застрянут перед достаточно мощным узлом обороны. Без поддержки авиации они, естественно, его штурмовать не будут. Пока то да сё, наступит одиннадцать часов, и твои истребители закроют небо над местом засады. Конечно, бомбардировка позиций полка Ломакина может начаться раньше, но что же, отсидятся ребята в окопах. Бойцы у подполковника крепкие, думаю, не дрогнут под бомбами. Да и пару наземных атак немцев, думаю, тоже выдержат.

Обсудив еще несколько вопросов по взаимодействию 9-й САД с наземными силами, я сеанс связи с авиадивизией завершил. Я расслабился в ожидании, когда установится связь с 7-й танковой дивизией. Борзилова тоже следовало предупредить, что завтра он может не рассчитывать на авиационную поддержку. Тяжело, конечно, там ребятам без воздушной поддержки, но кому сейчас легко. Сейчас все силы нужно направить, чтобы достойно встретить подходящие немецкие резервы. Если раздолбим эсэсовскую дивизию, то этим мы и Борзилову поможем. Не будут уже так резво прыгать на его дивизию – поостерегутся. Углубившись в эти мысли, я не сразу отреагировал, когда в отсек броневагона, где находилась радиорубка, предварительно постучав, вошёл красноармеец в форме железнодорожных войск НКВД. Сначала я посмотрел на него недоумевающе, а когда он начал говорить, понял что это часовой из парного наряда, охраняющего броневагон, где располагалась радиостанция. Только через какое-то время мой мозг воспринял слова красноармейца. Оказывается, три человека, одетые в польскую военную форму, просили аудиенции у генерала. По тому, как красноармеец тщательно выговаривал слово «аудиенция», было понятно, что оно ему совершенно незнакомо и чуждо. «Интересно, что это за поляки и зачем я им нужен?» – подумал я, встав и направляясь к выходу из броневагона. Приглашать визитёров подняться в бронепоезд не стал, это было бы нарушением моего собственного приказа – никого посторонних ближе чем на десять метров к вагонам не подпускать.

Выбравшись из вагона, я обалдел, встретившись взглядом со своим, можно сказать, боевым братом. На меня, улыбаясь, глядел Ежи Топеха.