Кайкен

Но мы с самого начала ошибались, понимаешь? Я был уверен, что кто-то затаил зло на меня, именно на меня. Гийар или еще какая сволочь. Но теперь у меня впечатление, что вся эта история связана с тобой. Это японская история.

Наоко вытаращила глаза:

— Если чокнутая убийца одевается в кимоно, это еще не значит, что…

Пассан достал из кармана айфон и показал ей снимок, сделанный на месте преступления.

— На стене была надпись. Что это значит по-японски?

Наоко отшатнулась. Он видел, как она силится и не может сглотнуть. Ее словно парализовало. Лицо из белого стало желтоватым и снова напомнило ему деревянную маску театра Но.

— Отвечай! — настойчиво потребовал Пассан.

Она прикусила губу и обожгла его гневным взглядом. И как всегда, Оливье поразила красота ее монголоидных глаз. Из-за их узкого разреза иногда казалось, что Наоко чуть косит. Ее взгляд соединял в себе несоединимое: едкую жестокость и нежность, и эта нежность, рождавшаяся из крохотной асимметрии зрачков, смягчала все вокруг, обволакивала Пассана и ласкала его душу…

— «Это мое», — прошептала Наоко.

— Это мое что? — не понял он.

— По-японски в предложениях такого типа нет признаков рода и числа. Оно может означать: «он мой», или «она моя», или «они мои»…

— А алфавит какой? Кандзи или хирагана?

— Катаканы? Нет. В надписи нет ничего, что указывало бы на связь с заграницей.

Японцы изобрели третий алфавит, чтобы отображать звуки и названия, заимствованные у других народов. Это само по себе могло служить яркой иллюстрацией японского духа.

— А стиль? Уважительный? Нейтральный? Грубый?

— Посмотри повнимательней. Может, есть хоть что-то, какая-нибудь зацепка, которая подскажет, где искать автора.

— Что она имеет в виду, черт побери? — Не выдержав, Пассан угрожающе взмахнул мобильником.

Наоко опустила веки. Она часто моргала.

— Я не знаю, — тусклым голосом произнесла она. — Может, кимоно. Они выглядели роскошными. Может, Сандрина их украла…

Наоко молча смотрела на него. Ее глаза больше не выражали ничего — ни страха, ни гнева. Он вспомнил про так называемую непроницаемость азиатских лиц. И сам себя обругал. Он десять лет прожил с японкой и позволяет себе допускать, пусть мысленно, подобную чушь. Выходит, он так ничему и не научился? И уже никогда не научится.

— «Это мое», — повторил он медленно, словно пережевывал корку. — Что же это все-таки значит? А здесь не может быть связи с твоим прошлым? С твоими родителями, японскими друзьями?

— Должен же быть какой-то ключ. Подумай! Вспомни! Я пока не вижу, с какой еще стороны к этому подступиться.

— Бред. Этот человек убил нашу собаку. Убил Сандрину. Этот псих орудовал мечом в Париже. Прости, но среди моих японских знакомых таких уродов нет.

Он нехотя кивнул. Да, эта гипотеза выглядела маловероятной.