Кайкен

С одной стороны его ограничивала высокая тенистая сосна тунбергия с растущими горизонтально ветками; с другой — клен, чья листва по осени краснела, приобретая цвет крови. Оливье посадил эти деревья, едва купив дом, даже до того, как в нем начали делать ремонт. Затем добавил две японские сосны — по одной в честь рождения Синдзи и Хироки — и, разумеется, вишню. В центре располагался оазис из серой гальки. Чуть дальше, справа, за несколькими валунами, было устроено озерцо размером чуть больше лужи; по его берегам росли камыши и папоротники и даже одна плакучая ива. Подойдя поближе, можно было заметить кувшинки — идеальный образ погруженности в покой. Сверху в озерцо спадал, до блеска омывая камешки, крохотный водопадик.

Когда Наоко сообщили о катастрофе, которой закончилась встреча с психиатром, она немедленно примчалась к дому. Действовала не раздумывая. Пусть способность к состраданию и не входила в число главных черт ее характера, но на сей раз она понимала, что провинилась перед бывшим мужем. Она разговаривала с адвокатом, высказала ему свои подозрения, хотя сама в них не верила. А Рэн ухватился за них как за золотую жилу и разыграл эту партию, даже не посоветовавшись с ней.

Открылись ворота, пропуская Пассана и Фифи. Первый был в измятом костюме, второй — в наряде, похоже позаимствованном у помешанного на роке огородного пугала. Бледные, лохматые, оба выглядели так, словно шлялись неизвестно где ночь напролет, хотя вечер только наступал. За их спинами маячили церберы, явившиеся охранять дом. В каком мире она живет?

Панк приветственно махнул ей рукой и прошмыгнул в дом. Пассан подошел к жене. Он не улыбался и выглядел постаревшим лет на десять: щеки ввалились, лицо покрывала неопрятная трехдневная щетина.

— Ты что, за детьми? — настороженно спросил он.

Она чувствовала его с трудом сдерживаемую ярость. Но не только. Он казался таким измотанным и уязвимым, что сердце Наоко пронзила жалость.

— Вовсе нет. Это ведь твоя неделя, вот пусть твоей и остается.

— Твоя неделя! Иногда меня мучает вопрос, чего в тебе больше — гордыни, упрямства или приверженности правилам?

— Ты хочешь сказать, что я японка?

Он расхохотался — дурное настроение развеялось, как дым.

— Именно это я и хотел сказать, — согласился он, пригладив волосы. — Пройдемся?

— Жалко топтать твои тропинки.

— Да брось. Не до них сейчас.

Они нырнули под ветви азиатской черной сосны. Обоим показалось, что они попали в другое измерение. В вечерних сумерках все вокруг окрасилось в зеленоватые тона: это был рассеянный зеленый цвет, одновременно уютный и грустный, перемежаемый тысячью полутеней. Свет колыхался, как на дне аквариума. Наоко закрыла глаза и вдохнула влажный воздух. Это был уже не сад — она перенеслась в свое детство.