Кайкен

Вдруг он вздрогнул, словно взглянув на себя со стороны и осознав, что сидит в запертой комнате. Его охватило отчаяние. Он без сил опустился на стул, испугавшись внезапного приступа. Но нет, все было куда проще и печальнее. Несмотря на созданный им миф и обретенную силу, он так и не уверовал в себя. Его по-прежнему мучили давние воспоминания.

— С вами все в порядке, месье?

До него дошло, что он плачет. Видимо, клерк услышал из-за стены его всхлипы. Он вытер глаза и приказал себе собраться. Он обязан довести игру до конца. Минуло несколько секунд. Открывая дверь, он уже чувствовал себя в форме. Каскетка, черные очки, непроницаемое лицо. Клерк склонился над столом, забирая шкатулку. Он подождал, пока тот запрет «его» ячейку, и вынырнул на поверхность.

На улице его ослепило солнце. Он опаздывал, но все же решил пройтись пешком до Порт-де-Пантен. В этом районе Париж ничем не напоминал город света. Уродство на уродстве: обшарпанные разномастные дома, дешевые лавчонки, аляповатые вывески. Жалкая заманиловка для тощих кошельков. Но, как ни странно, посреди этой бедности и грязи он чувствовал себя вполне комфортно. Он и сам был выплавлен в этом адском тигле, вырос в этом первобытном бульоне.

Он вспомнил о лежащих в кармане перчатках, и эта мысль принесла смутное облегчение. Он уже не боялся, что его поймают. Напротив, его переполняла гордость за свою Миссию. Но решать, когда и где он откроется другим, будет только он сам, и больше никто.

Он махнул рукой проезжавшему мимо такси. Машина затормозила.

— В парк на холме Красной Шапочки.

— Сейчас прямо к Порт-де-Пантен, потом свернете на внешние бульвары. — Он раздраженно вздохнул. — Доедете до Алжирского бульвара, а дальше я покажу.

Он расплатился с таксистом и двинулся вдоль решетки в поисках входа. В парке было безлюдно. Он шагал аллеями, засаженными деревьями редких пород: гингко, секвойями, гледичиями, плакучими софорами. В планировке парка ощущался монументальный стиль 1930-х годов: просторные площадки, симметричные линии, широкие лестницы. Порядок и строгость пейзажа благотворно подействовали на его нервозность. В самой организации пространства чудилось что-то нацистское или сталинское. Ему нравилось.

Он добрался до каменной Евы, от которой, несмотря на устрашающие размеры, веяло томностью. В глубине души он ощущал свое родство с женскими изваяниями той эпохи. Широкие плечи, маленькая грудь, тяжелые ноги — в примитивности этих форм, более характерных для Ассирии, чем для Древней Греции, он узнавал себя. Образцы подобного искусства навевали мысль о титанах, согласно эллинской космологии, убитых или изгнанных более близкими человечеству богами Олимпа.

Мальчишкой, во времена «воровской школы», он часто приходил сюда по средам, прихватив любимую книгу.