7
0— Адекватная сила? — повторил я, и в голосе впервые прозвучал металлический отзвук Пустоты. — Против десятка берсерков-оборотней в ярости? Вы, уважаемые светила, хоть раз сами дрались не на учебных ристалищах? Или только теории раздаете? И вообще, вас это не касается. То, что происходит за воротами академии, к ней не имеет никакого отношения. Не вам меня осуждать или судить.
Это было слишком. Особенно для него.
Профессор Игнатий Мозгоправский. Преподаватель Защиты от Ментальных Техник. Светлый маг, прихвостень Гамаюновой. Человек с лицом вечного недовольства и манерами надменного индюка. Он не был физически силен. Его оружие — разум, воля, тонкое плетение ментальных нитей. И, видимо, непоколебимая уверенность в своей неприкосновенности.
— Молчи, выродок! — зашипел он, выходя из-за стола. Его тщедушная фигура в безупречном сюртуке казалась комичной рядом с Громовым, но в маленьких глазках горела праведная злоба. — Ты осквернил священные стены Академии! Твоя грязная сила…
Он подошел слишком близко. Его палец, длинный и костлявый, ткнул мне в грудь. Больно.
— … это болезнь! Позор! И ты смеешь тут…
Толчок был резким, оскорбительным. Не словесным. Физическим. Он толкнул меня. Силой слабого по сравнению со мной теперешним мага, но с полной уверенностью в безнаказанности.
Воздух в кабинете замер. Даже Громов на мгновение онемел. Упырева чуть приподняла бровь.
Внутри меня что-то щелкнуло.
Терпение. Выдержка. Попытки объяснить. Вся эта игра в цивилизованность. Все испарилось. Было сожжено ледяным пламенем Пустоты. Осталась только первобытная, неоспоримая истина: поднявший на меня руку — умрет.
Мозгоправский не успел отдернуть палец. Не успел даже понять, что его самоуверенность была смертельной ошибкой.
Моя рука метнулась не для удара. Ладонь раскрылась перед его лицом. Не касаясь.
Мое тихое рычание было последним, что услышало его сознание. Потом его накрыла Тишина. Абсолютная. Физическая. Тишина Пустоты, выжженной Навью.
Профессор Мозгоправский замер. Его глаза, полные мгновение назад праведного гнева, вдруг расширились до невозможного. В них не было страха. Был крах. Полный, вселенский, непостижимый ужас перед Ничем. Я не тронул его тело. Я коснулся его разума. Того самого инструмента, которым он так гордился.
Черные, как сама Пустошь, трещины — не на коже, а на самом воздухе вокруг его головы — расщепили реальность. Они тянулись к его вискам, ко лбу, к глазам.
Он не закричал. Он даже не дернулся. Его рот просто беззвучно открылся в немой гримасе агонии. Из глаз, ушей, носа хлынули густые, черные, как жидкий обсидиан, струйки. Это был не физический субстрат. Это была суть его разума, его сознания, его «светлой» магии — вытянутая, вымороженная и обращенная в ничто леденящим вакуумом Нави.
