2
0Он ждал темноты, как спасения, и в двенадцатом часу, блуждая по мокрому парку, пробрался к недостроенной танцплощадке, где при свете нескольких лампочек, развешанных по деревьям, вовсю веселилась молодежь. Затаившись возле штабеля досок, он стал высматривать Риту, но ее нигде не было видно. Баянист играл вальс, а никто не танцевал, ибо танкисты после трагического вечера на мельнице в Ельню не приезжали и вместо нормальных, зрелых парней мелькали головы стриженных наголо фэзэошников и редкие лохматые – пожилых вдовцов. Сыч решил подкрасться ближе и в это время ощутил на плечах руки Риты.
– Вот ты где, миленький. Обыскалась...
И, развернув его к себе, стала жадно целовать лицо – как тогда, в общежитии. Но тут же спохватилась, уцепилась в руку жесткими тонкими пальчиками и повлекла за собой.
– Скорее, подальше, подальше...
Ослепленный светом, он ничего не видел и покорно бежал след в след. В каком-то совсем темном и сыром месте они остановились и Рита резко прижалась к нему, обняла, сцепив за его спиной руки. Он почуял, а точнее, расценил это как радость и ее тоску.
– Как ты возмужал, Сыч! – искренне изумилась она. – И стал такой красивый...
Все, что он успел забыть с той памятной ночи в общежитии, возникло вновь и вырвалось наружу.
– Пойдем куда-нибудь дальше...
– Зачем? И здесь хорошо...
– Под ногами хлюпает, вода...
– Ну и что? – легкомысленно спросила она.
Сыч взял ее под руку и теперь повел сам, натыкаясь еще на деревья, но уже приглядываясь к темноте.
– Надо же, ты уже ничего не боишься, мальчик, – отчего-то грустно произнесла она.
Наконец он различил, что находится в сухом сосновом бору, где горожане собирали грибы, и остановился.
– Вот здесь хорошо...
– Как ты вырос! – Рита снова прижалась к нему. – Выше меня стал...
Сыч взял ее за плечи, по-мужски крепко поцеловал и прислонился щекой к губам.
– И целоваться научился... А какой колючий!
Он не знал, что делать дальше, и только сжимал ее руками, чувствуя ломоту в суставах.
– Задавишь ведь, Сыч... Сколько силы в тебе!
Лицо ее засветилось, и он увидел, что Рита улыбается, как тогда, на берегу мельничного омута – неестественно, вымученно, словно гримасничала от какой-то внутренней боли. А дыхание ее стало сладковато-дурманящим...
Он приподнял Риту и хотел положить на сырую землю, но она вдруг резко вывернулась из рук, отскочила.
– Нет, мальчик! Ничего не будет!
– Давай найдем место. – Он пытался обнять – выскальзывала. – Где сухо и хорошо...
– Потому что не боишься меня.
– Тебе нравится, когда боятся?
– О! Как ты мне нравился, когда боялся! Когда трепетал!
– Сейчас проверим. – Она перестала уходить от его рук, призывно зашептала: – Потрогай мою грудь...
Сыч запустил горячую руку под вырез платья, и вмиг закружилась голова.
