Игры с хищником

– Завтра кулек карамели принесу, – посулил он. – Утром, как магазин откроют.

– Я хочу сейчас, Сычик!

– У меня с собой нет...

– Есть, – сладострастно проговорила Рита, как-то нервно играя пистолетом. – Поцелуй меня.

Он еще ни разу не целовался, но попробуй скажи ей об этом? Завтра весь город знать будет...

Сычик встал на колени, вспомнил, как фонари возле милиции расстреливал, склонился и чмокнул в губы.

– Не так! – Она дохнула в лицо. – По-настоящему.

Запах ее дыхания был уже знакомым, но неизвестным – сладковато-дурманящим, и много позже, когда появился ацетон, он вспомнил Риту и этот субботний вечер.

– По-настоящему! – повторила и задохнулась.

И сама притянула к себе, подставила губы, и все, что произошло потом, напоминало какой-то радостный и одновременно болезненный сон, когда от высокой температуры начинается бред. И в этом бреду, говоря какие-то незнакомые слова, конвульсивно сжимая друг друга и катаясь по колкой осенней траве, они одновременно и неожиданно уснули, как наигравшиеся дети.

Он очнулся оттого, что Рита лежала рядом на траве и щекотала его былинкой, водя по всему телу. Ночь была лунная, вода в омуте отсвечивала желтым, и Сычик разглядел, что она уже была одета, а он все еще лежал голым.

На миг показалось, что он потерял сознание и все, что он помнил, было сном.

– Оденься, замерзнешь, – как-то по-матерински проговорила Рита и подала ему одежду.

Сычик вскочил, торопливо оделся, хотя не чувствовал холода, охлопал карманы.

– Где-то был пистолет...

Рита рассмеялась, и ее смех над тихой лунной водой раскатился по всему Сычиному Гнезду.

– Твой пистолет у тебя! А этот я оставлю себе на память.

И покрутила «вальтером» в воздухе, удерживая пальцем за предохранительную скобу.

Он даже не сопротивлялся, потому что вдруг ощутил отвращение ко всему: к оружию, к Рите, к омуту и даже к лунному свету. Ничего этого не хотелось, и более всего отвратительно было то, что произошло. Однако он набрался сил и превозмог себя.

– Пойдем домой, – сказал решительно.

– Пойдем, Сыч, – согласилась она и взяла его под ручку.

Рита опять рассмеялась.

– Теперь ты Сыч! Как твой дед.

Он пошел вперед и за всю дорогу ни разу не оглянулся, но все время слушал, идет ли она, и когда убеждался в этом, становилось почему-то спокойнее.

Рита не могла рассказать подругам, что тогда случилось с ними; он даже не убеждал себя в этом, просто верил – невозможно. Однако после памятной субботы, словно по сговору, все начали называть его Сычом.

Отвращение длилось ровно до воскресного пробуждения, когда же он встал около полудня и вспомнил прошедшую ночь, его обдало жаром и неведомо откуда, словно запахом дыхания Риты, нанесло ощущение искристого, волнующего торжества.