2
0– Да ладно... Надзиратель ваш тезка, Сергей Борисович, и фамилия такая же. Я как узнала, так сразу стала глазки ему строить. Он и вывел меня ночью, будто на допрос. И так каждое свое дежурство водил... Проверить можно!
Он услышал в ее голосе месть и все равно не поверил. Евдокия и Наталья знали эту историю и глядели на него испытующе, ждали реакции.
– Но вы же сами меня посадили? – невинно спросила Антонина. – Что теперь спрашивать? Или ревнуете?
– Покажи ребенка, – попросил он, не желая оправдываться.
Она взглянула на мать, словно спрашивала разрешения.
– Покажи, – велела та. – Пускай посмотрит. Только что увидит?
Антонина скрылась за войлоком и скоро вынесла оттуда спящего в пеленках сына. Сергей Борисович приподнял тюлевый уголок, вгляделся в лицо младенца и ничего не увидел – все дети, впрочем, как и старики, ему казались похожими друг на друга. Ребенок недовольно поморщился от яркого света, заворочался, и Антонина тот час же ушла за перегородку.
– Убедился? – спросила Евдокия. – А теперь иди себе. Я свое слово держу.
Она вывела гостя на крыльцо, закрыла за собой дверь и зашептала:
– Не трогай ты моих детей! Хочешь, на колени встану? Дай им пожить, не сади больше.
– Я не собирался никого трогать, – искренне проговорил он. – Пришел узнать о ребенке...
Переубедить Евдокию было невозможно: из строгой хозяйки в доме бывшая комсомольская секретарша превратилась в жалкую старуху.
– Ты уж прости нас, батюшка, по глупости мы дело-то затеяли! – запричитала. – Не гневайся уж на нас! Это все Никитке вздумалось – в кулак зажму, за жабры возьму... Да и Тоньке тоже взбрело!.. Ума-то нет у обоих!
– Чей ребенок у Антонины? – спросил Сергей Борисович.
– Тюремщика! – клятвенно заверила она. – Вот крест! Тонька сразу и сказала...
В этой клятвенности он услышал затаенный страх.
– А проверь, батюшка, проверь! – осмелела она. – Так и есть!
Он сошел с крыльца и обернулся:
Евдокия посмотрела в сторону темного огорода, помялась.
– В бане твой дед... С Никитой.
– Да нет... Вино делают.
– Что смотреть-то, батюшка? – испугалась она. – Для себя сидят. Мы теперь не продаем...
– Что на него смотреть? Старый он, не узнает никого. Да и ты не узнаешь...
– Все равно. Раз уж приехал...
Евдокия провела его по огороду к старой, черной бане, где света не было, впрочем, как и дыма из трубы. Да и специфического запаха кипящей барды, по которому во все времена милиция определяла, где гонят самогон, он не почувствовал.
Евдокия подвела его к стене и отвернула край тяжелого, мокрого войлока, которым было завешано окно. Сергей Борисович присел и заглянул...
На стене бани горела невидимая электрическая лампочка, отчего тени от предметов были немного скошенными, а из-за пара расплывчатыми.
