Гвардеец

– И тут я, трам-тарарам, хвать ее за сейф и, трам-тарарам, впендюлил шаршавчика… Трам-тарам и тра-тарам… А она, трам-тарарам, изогнулась и ну подмахивать, трам-тарарам!

С поросячьих рыл разве лишь слюни не текли. А мутные глаза определенно видели сейчас трам-тарарам.

И, что интересно, эти рыла и эти глаза казались Осетру скорее подходящими для какого-нибудь кабака в Петрограде, чем для заведения Макарыча – наверняка порядочной гниды, озабоченной лишь тем, как заработать лишний грош и дать поменьше взяток, но одновременно понимающей, что Маруська скорее втюрится в залетного торговца, чем в кого-то из тех, что шатаются сюда каждый день и по социальному положению подходят ей много больше, чем залетный торговец.

С одной стороны, если бы такие маруськи мечтали лишь о тех, кто постоянно живет рядом, не было бы разочарований, но с другой, может ли лягушка не мечтать о небе, хотя никогда там не побывает, разве что в желудке у слопавшей ее цапли?..

В кабак ввалилось еще одно поросячье рыло, проползло к стойке, бросило монету и получило свой стаканчик вечного здоровья. Одним глотком опустошило посудину, выдохнуло, крякнуло.

А потом объявило:

– Мужики, а вы знаете, что Чинганчгука сегодня замочили?

На мгновение воцарилась ватная тишина, и тут же вокруг загомонили на разные голоса:

Обладатель новости, крепкий, лощеный тип дождался, пока ему нальют второй стаканчик, опрокинул его в пасть с идеально ровными зубами. Нет, что-то было неправильное в таком порядке – самое гнусное отребье общества отличалось на удивление идеальным здоровьем. Не должна добываться «божья кровь» на планете-тюрьме…

И только тут до Осетра дошло, что именно сказал обладатель идеально ровных зубов.

Поначалу сообщение словно скользнуло мимо его внимания, отразилось от восприятия, как луч солнца от зеркала. Осетр попытался встать из-за стола. И замер, ибо обнаружил, что собирается подойти к лощенному и пересчитать его ровные зубы. Чтобы одним ударом эти сахарные крепкие ровные косточки превратились в белое крошево, обильно поливаемое кровью из разбитых десен. Ненависть схватила его за сердце, и он с трудом загнал ее в подвал души, в сарай, в сортир, в подземную клоаку… Нет, это был бы совсем не росомаший поступок…

– Говорят, Каблук его прикончил.

Что-то у них там произошло по дороге на двадцать пятую делянку. То ли Каблуку вожжа под хвост попала, то ли наоборот, Чинганчгуку, но поговорили они крепко, и перетиралово закончилось перьями. Чинганчгук боец известный, но ведь он был один. А их трое.

Осетр сидел ни жив ни мертв. У него растворились все мысли. Лишь эта жила…

Он был один! А их трое! Чинганчгук был один как перст! А их трое, и они были командой. И виной тому он, Осетр!

– Хорошо, кто-то из парней видел, стукнули черепам.