Дядя самых честных правил 5

А ты, мертвяк, хорошо устроился, ничего не скажешь. На, — он бросил флягу обратно, — тебе тоже оставил. Выпей и не трясись, не буду я тебя упокаивать. Есть у меня принцип: всё делать только добром, по желанию.

— А опричников вы тоже добром убили?

— И их добром, — монах счастливо лыбился, потешаясь над нами. — Ежели человек угрожает некроманту — он дурак и добровольный смертник.

Пожевав губами, Лукиан качнул головой.

— Эх, мало нас осталось. Уважения ни у кого к нам нет, забыли, как раньше было.

— Раньше, это когда?

— Так при Иоанне Васильевиче. Я у него воеводой был в опричном войске.

В настоящем, а не как сейчас. — Прикрыв глаза, монах улыбнулся. — Ух, времечко было! Зажигали так, что огонь до неба стоял.

— А в монастырь вы потом пошли, чтобы грехи замаливать от этого зажигания?

— Я? Я сам никуда не ходил, — он наклонился ко мне и спросил чуть тише: — Чёрного песку уже заработал?

— Представь, чадо, что я с ним увлёкся. Чуток совсем. Так, что на пару тысяч лет хватило бы.

Мы встретились взглядами, и я отчётливо понял — не врёт. Ни капельки. В глазах старого некроманта стояли долгие прожитые годы, а впереди ждала череда ещё длиннее.

Я физически ощутил массу чёрного песка в его часах. Много, очень много.

— Дай-ка мне ещё раз глотнуть.

Монах потянулся и отобрал у Кижа фляжечку. Тому оставалось только ревниво смотреть, как покушаются на его добро. Но возражать он не рискнул.

Лукиан пил мелкими глотками, дёргая кадыком на массивной шее.

— Да, перестарался тогда, — продолжил он, вернув Кижу его «прелесть», — особенно в Новгороде. Так, что Иоанн Васильевич лично меня посохом отходил. Ох и силён был Певчий царь. Чуть дух из меня не вышиб, потом неделю подняться не мог.

А как в себя пришёл, Иоанн Васильевич отправил меня в Соловецкую обитель на покаяние. Приказал сто лет, ни часа не пропуская, молиться да поклоны бить, пока грехи не отмолю.

Некромант пожал плечами. Мол, что здесь такого? Сто лет больше, сто лет меньше, какая разница?

— Не подряд, правда, вышло. Царь меня вызывал и турка бить, и поляков. Возле Молодей, помню, хорошую жатву собрал.

Я закашлялся, сообразив, какую именно «жатву» он имел в виду. Но выражение запомнил: через много лет уже я буду так говорить про битву при Кунерсдорфе.

— Отец Лукиан, погодите. Иоанна Васильевича убили?

— Убили, — монах кивнул. По его лицу промелькнула тень, будто он вспомнил что-то плохое. — Годунов меня в Москву вызвал, чтобы найти виновного. Да только в дороге напали люди Бельского: положили всю свиту, что за мной приезжала, да сами в землю легли.

Вздохнув, монах кинул взгляд на Кижа, но фляжку просить не стал.

— Я махнул рукой да и назад в обитель воротился. Слово дал на сто лет, значит, должен до дня исполнить.