Павел почти ежедневно появлялся в имении, даже сопровождал его в Петербург, но друзья старались не вспоминать прошлое, а молча сидели вечерами в кабинете князя, пили вино, изредка перебрасываясь словами. Верменич как-то сник, потерял свой прежний шарм, перестал зубоскалить, а в одно прекрасное утро заявился к приятелю с укороченными усами. Кажется, этот побег произвел на него такое же тягостное впечатление, как и на его товарища. Но сам он о своих чувствах помалкивал, а Кирилл предпочитал не бередить ни свои, ни тем более чужие душевные раны...
Адашев попытался навести справки о гувернантке Александре Полынцевой у графа Волоцкого и вскоре получил от него письмо, в котором старый князь сообщал, что ничего не слышал о подобной девице.
Отец через старых сослуживцев, занимавших важные посты в соседних губерниях, а матушка через подруг пытались разузнать, не появлялась ли где в их краях очень красивая девушка в сопровождении рыжей горничной, но и эти попытки ничего не дали.
Адашев перевернулся на живот и принялся рассматривать огромный кленовый лист, занесенный сюда сентябрьским ветром, потом со вздохом отбросил его. Как ни тяни, нужно возвращаться в имение...
Несколько дней назад мать, как всегда быстрым шагом, прошла в кабинет, села в кресло напротив его стола и решительно произнесла:
– Хватит убиваться, Кирилл! Тебе уже тридцать шесть и надо что-то решать! Сыновья твои подрастают, им нужна полноценная родительская опека, а ты забросил не только дела, но и собственных детей.
– Ой, мама! – Князь сжал виски пальцами. – Я это слышу уже в сто двадцатый раз, но что из того? Я все равно не поверю, что Саша совершила нечто предосудительное!
– Ты и про баронессу не верил, – сухо проговорила княгиня, но, заметив яростный взгляд сына, предпочла перевести разговор в другое русло.










