1
0Нетрудно в конце концов догадаться, что автор самовольно выбирает и сочетает отрывки времени и пространства, которые ему по той или иной причине пришлись по душе, и что этот роман, в котором главные роли играют маленькая нимфа и ее брат, их любовная связь, начинающаяся очень рано и продолжающаяся до бесконечности, – не что иное, как миф, сказка о счастливой и вечной любви.
Особую лирическую ноту вносит в повествование история Люсетты, младшей сестры Ады, с детства упорно и безнадежно влюбленной в Вана. <…>
При чтении этого романа, и в оригинале, и в переводе, мне всегда казалось, что он, в сущности, обращен не к иностранному, а к русскому читателю, – и как обидно все же, что по воле судьбы он не по-русски написан! В самом деле, кто, кроме русского, подметит классические цитаты, внесенные в текст без всяких кавычек, вроде: «я вас люблю любовью брата…» или «где нынче крест и тень ветвей?..». Кто улыбнется целому ряду чеховских реплик (из «Трех сестер»), фигурирующих в диалогах? И все ли иностранные читатели знают, что Пушкин вовсе не написал поэмы «Всадник без головы»? <…>
Так на протяжении всего романа Набоков забавляется, придумывая вариации общеизвестных изречений и цитат, уснащая свой текст намеками, недомолвками, загадками. И, конечно, необходимо упомянуть об исключительном блеске и богатстве стиля, об игре автора со словами и в слова – давней его страсти, – о множестве аллитераций, анаграмм, акрофонических перестановок (напр., Таормина – Минотаора), создающих слова с новым значением: все это мы постоянно встречаем на страницах «Ады».
Избирательное смешение в «Аде» разных временных и пространственных отрезков, о котором писала Каннак, было принято одними критиками за причуду эрудита, другими за высокомерие аристократа-пассеиста, раздраженного шумом мотоциклов на улицах старой Европы (замечательно, что мотоцикл Грега Эрминина в романе носит тютчевское название «Silentium»). На деле, пестрая мозаика, любовно сложенная Набоковым из ярких кусочков культурно-исторической смальты, это еще одна грандиозная метафора книги, своего рода художественная компенсация за все невзгоды и утраты (в том числе большого состояния и великолепного поместья), устроенные ему «дурой историей».
Вскоре после переезда в Америку из охваченной войной Европы Набоков написал воззвание о помощи русским соотечественникам, оставшимся в оккупированной Франции, в котором с горьким бесстрастием обратился к сегодняшним своим читателям:
В английском письме к Глебу Струве от 21 апреля 1975 года он сообщил:
Джинкго? авторъ кто?
только идиоты не даютъ авторовъ.
В «Аде» это место, с историко-литературной пародией на прием потока сознания, блестяще развито в финале гл.
