Ада, или Отрада

(«Урсус», Люсетта в переливчатых зеленых шелках, «Уймитесь, волнения страсти», браслеты и грудки Флоры, спиральный моллюск Времени.)

Он открыл нечто вроде утонченного спорта, постоянно борясь с искушением и постоянно мечтая о том, чтобы как-то, где-то, когда-то уступить ему. Еще он обнаружил, что какими бы языками пламени ни плясали эти искушения, он не мог провести без Ады ни одного дня, – что уединение, необходимое ему, дабы как следует предаться греху, требует не нескольких мгновений за вечнозеленой изгородью, а целой комфортабельной ночи в неприступной крепости, и что, наконец, соблазны, реальные или придуманные перед сном, одолевают его все реже. К семидесяти пяти годам двух соитий в месяц с отзывчивой Адой, сводившихся главным образом к Blitzpartien, было достаточно для полного его удовлетворения. Сменявшие одна другую секретарши, которых он нанимал, становились все невзрачнее и невзрачнее (кульминация наступила, когда появилась жирноволосая женщина с лошадиной челюстью, писавшая любовные записки Аде), и к тому времени, как Виолетта Нокс прервала эту тусклую череду, Ван Вин был восьмидесятисемилетним старцем и совершенным импотентом.

Не знаю, почему я посчитал нужным посвятить столько места седым волосам и обвисшему органу почтенного г-на Вина. Распутники неисправимы. Они горят, испускают несколько последних зеленых искр и гаснут. Самоисследователю и его верной спутнице следовало бы уделить намного больше внимания невероятному интеллектуальному подъему, творческому взрыву, произошедшему в мозгу этого странного, одинокого и довольно гадкого столетнего старика (возгласы: «Нет! Нет!» – в университетских, сестринских, редакторских скобках).

Фиалочка стучит в дверь библиотеки и пропускает пухлого, приземистого, при галстуке-бабочке г-на Оранжера, который замирает на пороге, щелкает каблуками и (когда грузный отшельник оборачивается, неловко взмахнув своей бобриковой мантией) устремляется вперед чуть ли не рысью – не столько для того, чтобы мастерским хлопком остановить лавину исписанных страниц, которую локоть великого человека подтолкнул к обрушению со склона аналоя, сколько желая выразить рьяность своего преклонения.

Ада, занимавшая себя переводами (для Оранжеровых изданий en regard) Грибоедова на английский и французский, Бодлера на английский и русский и Джона Шейда на русский и французский, нередко читала Вану глубоким голосом медиума опубликованные версии, созданные другими старателями на этом прииске наитий. Английские стихотворные переводы особенно часто вызывали у Вана гротескную ухмылку, придававшую его лицу, когда он был без зубных протезов, разительное сходство с комической маской греческого театра.