1
0Перед тем как обе женщины направились к лифту, Ада посмотрела на Вана, и он, знающий толк в любовной стратегии, воздержался от того, чтобы сказать о «забытой» ею на стуле черной шелковой сумочке. Он не стал провожать их дальше коридора, ведущего к лифту, и, сжимая опознавательный знак, остался ждать ее предуготовленного возвращения за колонной эклектичного вестибюля, зная, что через минуту, когда кнопка лифта под быстрым большим пальцем загорится красным светом, она скажет своей кошмарной компаньонке (теперь наверняка пересмотревшей свои представления о «beau ténébreux»): «Ах, сумочку забыла!» – и мгновенно выпорхнет обратно, как Нинон у Вер, чтобы оказаться в его объятиях.
Их открытые губы соединились в нежной ярости, после чего он набросился на ее новую, молодую, божественную, японскую шею, припасть к которой он жаждал, как настоящий Юпитер Олоринус, в течение всего вечера.
«Умница! – сказал Ван, – но сперва мне нужно заглянуть в petit endroit (клозет)».
Это свидание и девять последующих образовали высочайший горный гребень их двадцатиоднолетней любви: ее сложное, опасное, невыразимо лучезарное совершеннолетие. Итальянистые по стилю апартаменты, их вычурные настенные светильники с узорами по светло-карамелевому стеклу, их белые кнопки-шишечки, вызывавшие сколько угодно света или горничных, задекорированные, укрытые тяжелыми шторами решетчатые окна, делавшие зарю столь же трудно раздеваемой, как и кринолиновую ханжу, выпуклые раздвижные двери огромного, белого, похожего на «Нюрнбергскую Деву» платяного шкапа в коридоре их покоев, и даже тонированная гравюра Рандона с довольно воинственным трехмачтовым кораблем на зигзагообразных зеленых волнах Марсельской гавани – словом, альбергианская атмосфера этих новых встреч придавала им романтическую окраску (это место Алексей и Анна могли бы отметить астериском!), которую Ада с радостью принимала как основу, как форму, как что-то поддерживающее и оберегающее жизнь – жизнь, в остальном лишенную провидения на Дездемонии, где художники – единственные боги. Когда после трех или четырех часов неистовой любви Ван и госпожа Вайнлендер покидали свое роскошное убежище ради голубоватой дымки необыкновенного октября, остававшегося сказочно сонным и теплым на протяжении всего адюльтера, им казалось, что они все так же находятся под защитой тех раскрашенных Приапов, которых римляне некогда водружали в беседках Руфомонтикулуса.
«Я провожу тебя – мы только что вернулись после совещания с лузонскими банкирами, и я провожаю тебя от своего отеля до твоего», – такова была phrase consacrée, которую Ван неизменно изрекал, уведомляя судьбу о положении вещей.
