Ада, или Отрада

Три египетские скво, послушно держащиеся все время в профиль (вытянутые эбеновые глаза, прелестные узкие носы, заплетенные черные гривы, фараонские фуро медового цвета, тонкие янтарные руки, негритянские браслеты, большие золотые серьги-кольца, полускрытые ниспадающими прядями, налобные повязки, как у краснокожих, украшенные орнаментом нагрудники), любовно позаимствованные Эриком Вином из репродукции фиванской фрески (без сомнений, вполне заурядной в 1420 году до нашей эры), напечатанной в Германии (Künstlerpostkarte № 6034, сообщает ехидный д-р Лагосс), готовили меня (посредством того, что Эрик запекшимися губами называл «утонченными манипуляциями с определенными нервными окончаниями, положение и силу которых ведали лишь немногие древние сексологи», вкупе с не менее изысканным применением некоторых масел, туманно упомянутых в ориенталии Эриковой порнологии) к принятию испуганной девственной малютки, в жилах которой текла кровь ирландских королей, как о том рассказал Эрику в его последнем сне в Эксе, Швейцария, устроитель скорее похоронных, чем похотливых церемоний.

Эти приготовления протекали в таком медленном, невыносимо упоительном ритме, что умиравший во сне Эрик и умащенный Ван, трепещущий от низменного желания на рококошной кушетке (в трех верстах к югу от Бедфорда), не могли себе представить, как эти три молоденькие леди, внезапно лишившиеся одежды (хорошо известный онирическо-эротический прием), все еще ухитрялись длить прелюдию, удерживая меня на самом краю разрешения. Я лежал навзничь и чувствовал себя вдвое больше, чем когда-либо (сенильный нонсенс, сообщает наука!), когда наконец три пары нежных ручек попытались деликатно насадить la gosse, эту дрожащую Ададу, на устрашающего вида инструмент. Из-за глупой жалости – редко посещающее меня чувство – моя твердыня пошатнулась и поникла, и я увлек девчонку на пир с персиковыми тартинками и сливками. Египташки сперва приуныли, но очень скоро вновь оживились. Я потребовал, чтобы все двадцать камелий дома (в том числе сладкогубая, с лоснящимся подбородком милашка) предстали перед моей воскресшей персоной. После тщательного осмотра, расточив щедрые похвалы их бедрам и шейкам, я выбрал золотистую Гретхен, бледную андалузку и черную красавицу из Нового Орлеана. Набросившись на них, как пантеры, служанки не без лезбийского пыла напудрили молодые тела и оставили трех довольно меланхоличных граций в моем распоряжении. Полотенце, данное мне, чтобы отереть пот, пленкой покрывавший лицо и щипавший глаза, могло быть и почище. Я прикрикнул, я заставил строптивую створку распахнуться настежь. В грязи закрытой для проезда недостроенной дороги застрял грузовик, и его стоны и рывки рассеяли странное уныние.