1
0Отчаяние все больше стискивало сердце, он усердно молился, прося сил и стойкости, ведь не для себя, для вящего дела, усталое тело почти не слушалось, и вдруг, как далекий набат, донесся крик:
– Томас, там берег!.. Я вижу деревья!
Однако Олег, вместо того чтобы броситься к зеленой земле, остановился, Томас прошептал благодарность Господу, что внушил этому язычнику каплю сострадания, дал ощутить, что надо помочь ближнему, который вот-вот рухнет в эту жижу и захлебнется ею, как суслик при половодье.
Кони, чуя твердую землю с сочной травой, раздували ноздри и двигались вперед из последних сил.
Оставляя за собой грязные дорожки, они выбрались на зеленую траву. Томас оглянулся, не поверил глазам: черная болотная слизь приподнимается толстым валом, но что-то не позволяет ей продвинуться и залить мерзкой жижей поросшую чистой травой землю.
– Вода, – сказал Олег. – Вон там ручей.
Томас, на ходу пытаясь расстегнуть заскорузлые ремни, бросился к деревьям. Ручей выбегает из-под корней чистый, звенящий, на перепадах кружатся золотые песчинки. Томас упал на колени, раскаленное лицо обожгло холодом, он пил и пил, наслаждаясь чистотой и заполняя иссохшее тело. Потом вдруг поднял голову.
– Прости, Олег!.. Я поступил не по-христиански.
– Да, – согласился Олег, – сперва нужно коней. Потом – язычника.
– Я не то хотел сказать, – запротестовал Томас. – Я должен из смирения перед Господом первым пустить к воде тебя… или коней, какая разница, а потом уже себя, смиренного рыцаря Храма.
– Да ладно, – ответил Олег вяло, – я уже видывал твое смирение.
На коротком привале Томас тщательно вымывал скорлупки доспехов изнутри, выстиранная одежда уже белеет под солнцем на траве.
Олег искоса поглядывал на Томаса, за милю видна крестоносность: только в крестовых походах рыцари научились мыться, а по возвращении распространили этот обычай и по Европе. Но везде стирку одежды выполняют только женщины и рабы.
