Возвращение Томаса. Башня-2

Любовная игра шла бы по накатанной трубадурами колее, где даже нужные фразы расставлены, как ориентиры на поворотах, но он сумел выкарабкаться из глубокой и обязательной для галантных рыцарей ловушки, еще раз спасибо грубому калике, что-то спасительное в его прыжках в сторону есть, есть…

– А вы сами, сэр Томас, – сказала она с непонятной интонацией, – что принимаете?

– Скорее, для головы, – уточнила она.

– А ничо, – заверил он бодро. – Голова у меня как котел! Все варит.

– У мужчин обычно все варит, но рыцарь должен отбирать тщательно, что положить в котел! Иначе может свариться совсем не то, что хотелось бы.

Она посмотрела многозначительно, глубокий вырез на ее платье как-то умело оттопырился. Взору Томаса открылась не только белоснежная выпуклость груди, но даже алый венчик розы, украсивший кончик. Он мысленно взмолился Пресвятой Деве, чтобы уберегла и сохранила от искушения. Надо держаться, калика прав: когда вот так настойчиво ведут любовную игру, то нужно притормозить, осмотреться, не стоит играть по чужим правилам, даже если их предложила очень красивая женщина.

Он улыбался, держал спину прямо, а плечи развернутыми, рыцарь и христианин всегда следит за собой, за словами, жестами, даже за мыслями, посматривал иногда на дальнюю сторону стола, там Олег в своей скромнейшей одежде то ли ремесленника, то ли бродячего торговца, как бы ни старался затеряться, все равно выделяется среди остальных гостей второго ранга, как орел среди надутых индюков.

Олег рассеянно слушал песню, исполняет ее скорее всего глимен, у скопов голоса обычно получше. Песня старая, воспевающая подвиги предков, что защищали эту землю задолго до прихода веры Христа.

Хорошо поет, прочувственно, явно глимен, им достаточно иметь хорошие голоса, они только исполнители, в то время как скопы сами и складывают песни.

В исполнении и самих интонациях ясно звучит любование прошлыми временами, а время Христа – говно, чему он, Олег, охотно поддакнет, хотя бы из чувства протеста перед тотальной христианизацией, однако же если вспомнить ради справедливости, что языческие жрецы строго запрещали записывать любые стихи и песни, то невольно снимешь шляпу перед монахами.

Это они первыми начали записывать все старые песни, стихи, легенды, сказания.

Вообще-то, если уж совсем честно, то одна только христианская религия проявляет интерес к другим религиям, народам, культурам. Остальным все по барабану, замкнулись в себе: хоть китайская, хоть индийская, хоть все буддийские, вместе взятые. У них все нацелено на сохранение статус-кво, все новое отметается, превыше всего – власть авторитетов.