0
0— Море и в обычное время мудаков не любит, а сейчас тем более. Если кто-то чувствует, что нервишки сдают, лучше говорите сразу. От пары дней в изоляторе не умирают. Лед и ночь «Вольге» — что ежу голая жопа, провианта у нас до Севастополя хватит, так что кроме собственных тараканов в башке — объективной опасности нет. Ясно? У нас приказ, и он несложный.
— А что с Платоновым?
Паша Ермолаев встрял на тему своего кумира, и это даже успокаивало. Если человек в стрессовой ситуации не зациклен только на собственной жопе, значит — способен соображать…
— А что с ним будет? В гальюн выпускаем, жрать даём, гитара есть. Довезем до Североморска, а на берегу компетентные люди разберутся.
Однако Ермолаев клонил совсем в другую сторону.
— Эта вся хренотень... Он про такие вещи много пел. Я-то знаю, уж я-то знаю… Так может, это всё не просто песенки. Может…
— Это ты к чему, Паша?
Повисла секундная напряженная пауза.
— Забей, Иваныч. Сморозил, не подумав…
По глазам было видно, что Паша как раз хорошо подумал. И не он один готов подумать так же. Слова Паши и в Красове разбередили суеверия, свойственные каждому моряку. Просто кому больше, кому меньше…
Казавшаяся поначалу стройной и логичной теория «Платонов — шпион» при критическом рассмотрении была нежизнеспособна. Музыкант не собирался на учения, да и все равно не смог бы что-то разнюхать с борта закрывающего район ледокола. Делиться этими соображениями с экипажем Красов, конечно, не стал. Шпион — он и в Африке шпион, понятное объяснение.
Уже позже, в ходовой рубке, капитан решил завести разговор о Платонове со старпомом.
— Как думаешь, нафига твой друг военным?
— Ты ж сам сказал, что он шпион.
— Твою мать, Федя! Я спросил, что ты думаешь. Отвечай по существу.
Бахтин помялся, решаясь, говорить или нет.
— Я не уверен, что это действительно наши были, а не… наваждение какое. Лёд и темноту все видят. А мне ещё мерещится… Как объяснить… мы тут не одни. Уверен.
— Этот остров. Он же просто куча камней в море, там выжить нельзя. И назван-то в честь братьев-рыбаков, на острове от голода погибших. Но поморы на корге как-то жили. А Лёва про «место силы» говорил. Подозрительно очень. Лёве эти камни на кой-то ляд очень и очень сдались. Возможно, кому-то не хочется, чтобы он туда попал.
— То есть ты с Пашей согласен?
— Отчасти. Паша… думал, он предложит Леву за борт выкинуть.
— Я тоже. Косаткам на корм: что-то они часто попадаться стали. В общем, Федя... Давай-ка с твоим Лёвой серьезно потолкуем. Только Игорька сперва проверю.
Как же много в человеке крови! Почему-то именно эта мысль пришла на ум первой. Весь пол изолятора был красным и липким.
Паша Ермолаев сидел на полу, склонившись над трупом Цепенёва. У Игоря весь живот — сплошная рана. Кишки отдельно от тела.
