Сыщик для феи

Впрочем, по большому счету не крепость, а так, крепостицу, чуть более укрепленную, чем загородная дача жутиморского городского головы. Хотя, если вдуматься, к чему в этих заповедных местах неприступные каменные твердыни? Мало кому придет в голову ломиться сюда сквозь чащобы лишь затем, чтобы вдосталь наесться козьего сыра, сушеных грибов да пополнить запасы беленого полотна, сотканного из шерсти местных овец. Вот и выходит, что стены и башни, украшающие утес, точно шляпа вальяжную лысину, нужны более для того, чтобы общинное стадо, не дай бог, не ушагало в пропасть разверзшегося у подножия утеса ущелья, а не для храброй обороны от невесть откуда взявшегося врага.

– Кичевань, – пояснила Делли, перехватывая мой взгляд. – Один из знатных городов Табанского герцогства.

Я с сомнением оглядел деревянный кремль на утесе, убогие домишки посада, сиротски жмущиеся к его стенам и кое-где робко спускающиеся вниз, туда, где у подошвы каменного великана, опасливо шарахаясь в сторону, бежала к далекому морю студеная речушка. Больше всего знатный град походил на передового барана, собравшегося сигануть со скалы, увлекая за собой всю отару. Помнится, не так давно Делли рассказывала, что Гуралия – страна весьма скромного достатка, но одно дело – слышать, а другое – видеть воочию. Пожалуй, рядом с этим населенным пунктом сонный Жутимор мог показаться весьма бойким городом.

Мы приближались к распахнутым воротам Кичевани, и я все силился разглядеть по ту сторону посадских заборов хоть что-то, свидетельствующее о бодрствовании местного населения.

Впрочем, надо отдать должное, жители городка оказались весьма приветливыми. Если и доводилось им отрываться от своих сонно заученных действий, чтобы посмотреть, кого там принесла нелегкая, они неизменно кланялись и улыбались незнакомцам, точно уже давно поджидали их. Покончив с этим, аборигены начисто забывали о чужаках и возвращались к прерванным домашним заботам медленно, без спешки, с осознанием величия каждого шага.

– Дивное местечко, – хмыкнул я. – Люди рождаются, живут и умирают, в общем-то и не заметив, что жили.

Я тяжело вздохнул, намереваясь и далее развить мысль о царящем вокруг запустении и сонном покое кичеванцев, но как нечаянный чих срывает снежную лавину с горного кряжа, так и мои философские брюзжания, сотрясая воздух, похоже, привели в движение дремотных табанцев. Откуда-то из глубины местной цитадели послышались разноголосые мужские крики и причитания, судя по звуку – явно женские.

– Клин, – повернулся ко мне Вадюня, – там, типа, хоронят кого-то или че?

– Или че, – вслушиваясь в происходящее, покачал головой я. – Тетки голосят, как по покойнику, а мужики радуются.