0
0Пополам с угольной крошкой, но лучше, пожалуй, повременить до открытия навигации… А ты как думаешь?…
– Воргтингтон я было обработал, да новый чекач, комиссаришка, всю работу мою – насмарку; исправили донку…
– Знаю. Только что у меня был этот сукин сын. Спрашивал, как водоотливные средства работают. Как работают другие помпы, боцман?
– Как часы, Алексей Федорович… Стучат гладко… Только – воду не качают…
– Манжетки срезал? – подмигнул Артамонов.
– Что вы, Алексей Федорович? Не срезал. Просто – сработалась кожа-то. Одни ремки остались, а новой кожи – нет… Что делать будем – ума не приложу!
– Пусть «товарищи» ум прикладывают.
Капитан открыл ящик каютного столика и протянул боцману английскую кредитку.
– Премного благодарен, Алексей Федорович. Я и без денег готов…
– Знаю. Но и фунты не во вред.
Оставшись в каюте один, капитан Артамонов щелкнул дверным замком, задернул оконную шторку-жалюзи, бросился на рундучную койку: «О, будьте вы прокляты, прокляты, прокляты!.
Потом достал из рундука фляжку и серебряную стопку с гравированной надписью: «Дорогому папке Артамонову в день рождения от Кольки Артамонова».
Снял с переборки фотографию миноносца и, перевернув, установил карточку на столике, и теперь уже не миноносец – память офицерской юности капитана Артамонова – глядел на него, а сын прапорщик с каппелевским черно-красным угольником и черепом на шинельном рукаве.
Сын… Контрразведчик, расстрелянный под Красноярском особистами Пятой Красной…
Капитан Артамонов наливает коньяк в стопку-поминальник и расплескивает – трясутся руки.
В тот же день побывал Лысов на митинге и вдруг понял, что за человек комиссар Савельев.
Митинг открыл председатель комячейки Конюхов, но первым взял слово комиссар пристани. Начал Савельев с того, что припомнил, как жили речники при Плотниковых, Фуксмане, Жернаковых.
Слова бывалого рабочего человека пришлись по сердцу. Водоливы и кочегары зашумели, один за другим стали подниматься с мест, шли к столу, крытому кумачом, грохали кулаками по столешнице и тоже позорили бывших своих хозяев.
