0
0Седых стер слезы рукавом, спросил:
– Что за народы везешь, Иван?
– К нам. Комсомолия.
– Обратно за хлебом?
– Приходится, Харлампыч, приходится… – снова перевел дух солдат. – Плохо в городу-то. Да и фронту нужно…
При этих словах доха пошевелилась и издала слабый стон. Иннокентий Харлампиевич подивился:
– Дык какой же фронт? Войнишка-то кончилась.
Солдат помотал головой.
– Бандитизм на Украине – спасу нет! Опять же – полячишки шевелятся, да и с Деникой ищо повозиться придется… Вот передушим остатнюю контру, тогда и хлебушка будем есть вволю.
Седых утвердительно кивнул.
– Само собой, Ваня… Рабочим, поди, туго приходится… Ну-к, што ж… Поможем, Ванюха. Обязательно поможем.
– Может, впрямь, ты, Иннокентий Харлампыч… первый бы, а?… Нащет самообложения и так и дале?… Поддержишь?
– Какой разговор! Да нешто мы не люди? Чо я, не понимаю, чо ли?… – немного подумав, Иннокентий Харлампиевич деловито спросил: – Пяток пудов – ладно ли?…
– А еще пяток не накинешь?…
– Ладно! Только без меня комбед не собирайте. Я к ночи обернусь. Ну, крайне: завтра в обед. Сам знаешь – как Накентий Седых скажет – так и будет.
– Вот именно. Спасибо тебе.
От группы отделился невысокий юноша в серой гимназической шинели и в шапке, перехваченной желтым башлыком. Нервным срывающимся голосом заявил:
– Дорогой товарищ крестьянин! Позвольте и мне сказать вам от имени новониколаевских комсомольцев наше сердечное спасибо! Побольше бы таких сознательных товарищей!
– Да что ты, парень?! – удивился Седых. – За што ж тут возблагодарение? Все под богом живем, а господь-то чо сказал? «Отдай рубашку ближнему своему…» Вы уж меня, старика, простите – я человек верующий.
Доха в санках вновь напомнила о себе тихим стоном. Замогильным голосом спросила:
– Ох… скоро поедем-то?… Недужится мне шибко.
– Как скоро, так сейчас! – недовольно-ворчливо ответил Седых, а солдат отвел Иннокентия Харлампиевича в сторону и доверительно зашептал:
– Ты вот чего: лучше перевали реку обратно, да езжай бором. Оно хоть и подале выйдет – зато вернее. Слух такой в городу: есаул Самсонов со своими на тракт вышел с урману… Поопасись, кокнут не за табачну понюшку.
– Так ить баили, что его чоновцы порубали? – испугался Седых: – Неужто ожил?!.
– Порубали, да, видать, не дорубали. Я в Чеке был – там сказывали: клинком по морде пришлось. Ожил, гадюка. С боя-то его поспели вывезти свои… Кака-то сволота выходила на нашу голову. Теперь у его, говорили чекисты, по всей карточке скрозь – рубец агромадный. И всё. А сам – еще здоровше стал, отъелся на зимних хлебах, гад!..
