3
0Он направился в свой кабинет, но на пороге обернулся и спросил, причем нарочито равнодушным, рассеянным тоном:
— Кстати, а как там наш капитан? Решетников? Скоро ли у нас объявится?
— Только сегодня был, — буркнула Маша. — Я ему показывала картинки из твоих иллюстрированных альбомов по всяким дорогам да мостам. Я скучала, а он ничего, живо всем интересовался и даже задавал вопросы. Но что я ему могу сказать? У меня ведь ни математического, ни образного мышления. Так, буковки одни…
— Ну-ну, не надо так огорчаться, — успокоил ее Петр Викентьевич. — Нужно только постараться, сделать над собою усилие. И тогда все получится, вот увидишь.
— Правда? — уже примирительным тоном уточнила Маша.
— Конечно, душа моя Машенька. А какая жалость, что Владимир Михайлович меня не дождался! У меня ведь есть для него одна чрезвычайно интересная закавыка.
«Закавыка» у Петра Викентьевича в переводе с путейского означала очередную ошибку в чертеже, неправильно спрямленный маршрут или нечто подобное из его инженерной практики.
— Не знаю, мне это неинтересно, — пожала плечами Маша.
— Да? — уточнил папенька, с сомнением глядя на дочь. — А мне показалось, что тебе, напротив, весьма интересно с Владимиром Михайловичем. То есть господином капитаном, — добавил он. И, не давая дочери возразить ни слова, поспешно замахал рукою:
— Все-все, ухожу. Где Фрося? Ау? Есть хочу, Фросенька! Не дай погибнуть во цвете лет…
Из гостиной тут же откликнулась маменька, заметив нечто мягкое и в высшей степени тактичное насчет цвета лет ее дражайшего супруга. А Маша поскорее отправилась в другое крыло дома, уединиться и дать волю своему капризному и своевольному воображению.
Она опустилась в кресло и блаженно закрыла глаза. Несколько минут сидела, просто отдыхая, изо всех сил пытаясь ни о чем не думать. Однако получалось плохо. Маша знала собственную натуру: если ей что в голову, как частенько говаривала маменька, втемяшится, так она не успокоится до тех пор, пока не поставит на своем. А сейчас девушке предстоял самый сложный поединок — с собой и собственной памятью.
Поначалу у нее ничего не вышло. Буквы почему-то никак не желали писаться, а коли и получались перед ее закрытыми глазами, то после наотрез отказывались складываться в слова. Вдобавок ее все время кто-нибудь отвлекал.
За стенкой что-то тихо скрипело, точно там раскачивались в старом и рассохшемся кресле-качалке. В раскрытые форточки доносились веселые трели синиц и скептическое карканье какой-то старой вороны. И даже ходики на стенке, обычно неслышимые совершенно, вдруг принялись увлеченно колотить с утроенной силой и шелестом.
— Да уймитесь вы все, неугомонные! — в сердцах прошипела Маша. И вдруг наступила тишина.
