Бригада (1-16)

Но если Саша не погиб, сразу возникает масса проблем, которые надо будет решить.

А сейчас, – спросила она тихо, – как ты думаешь, он жив?

Скорее всего, – на Дмитрия навалилась страшная усталость, он подошел к дивану и без сил опустился на него. – То есть, еще недавно был жив. Не думаю, что Ванька обознался. Он видел отца, причем именно там, где говорит.

Ты хочешь сказать, что Саша следит за нами? Но почему?

Этого я пока не знаю, – сказал устало Шмидт и зевнул весь рот. – И вообще извини, я ужасно вымотался. Мне просто необходимо хоть немного отдохну…

Он недоговорил: заснул, сидя.

Ольга подошла к нему, стащила с ног ботинки и помогла улечься. Шмидт даже не проснулся. Подложив ему под голову подушку, Оля направилась в свою спальню. Легла в постель, но уснуть так и не смогла. Ворочаясь с боку на бок, все думала и думала, все вспоминала события последних месяцев.

И чем больше она думала, тем отчетливее понимала, что ступила на зыбкую, опасную, как болотная топь, дорогу. Здесь каждый шаг и в самом деле мог стать роковым. Но и пути назад для нее не было. Как канатоходец – вперед или вниз. Точка возврата уже пройдена.

Она миновала ее, когда вернулась из Америки.

А может, она просто дура? Ну, чего ей не хватало в благополучной, процветающей Америке? Процветала бы вместе с ней! Жила бы не тужила в особняке с двумя бассейнами, растила бы Ваньку. В конце концов, Саша именно этого от нее и хотел. Так нет же, полезла в мужские, серьезные, грязные и кровавые дела."

"Но тут снова пришла обида за себя и за людей, которых она любила. Для чего они жили, ради чего умерли? Нет, она не кукла и не пешка в чьих-то руках. А кто и когда подумал о ней как о человеке, о личности с ее собственными интересами и желаниями? Ни Саша, ни Шмидт ее так не воспринимали.

Даже Ванька, и тот проявляет недовольство. Нет, хватит! Отныне она будет заказывать музыку, а пляшут под нее пусть другие… Придя к окончательному решению, Ольга успокоилась, и ей, наконец, удалось забыться сном.

XLIV

Кабан готов был застрелиться от безысходности, помешала только искренняя любовь к самому себе. Но из того положения, в которое он сам себя загнал, наилучшим выходом было окно на тринадцатом этаже. Ситуация, как в сказке про барона Мюнхгаузена. Сзади лев, спереди крокодил.

Не Белов, так Шмидт – кто-нибудь из них уж точно до него доберется.

Будь проклят то день, когда он отправился на поиски этого журналюги. Вот уж отомстил покойничек с того света, ничего не скажешь. Поди, смотрит сейчас с небес на Кабана, потешается. Хотя нет, если журналист, то, скорее всего, в аду корчится на сковородке…

Кабан напряг свой небольшой, но очень практично организованный мозг. Кому, ну кому из влиятельных людей он еще не успел наступить на мозоль? Таких не было. А все жадность.