8
0
У Саши была рогатина, а у Степанцова — острый нож с широким лезвием. И те самые когти, которые Белов носил сейчас на своей шее, оставили на груди боксера несколько глубоких отметин.
Все было именно так, но… Откуда Рультетегину стало об этом известно?
Словно опережая возможный вопрос, Иван Пинович сказал:"
"— Каждый человек знает то, что должен знать. Надо только открыть свое сердце и внимательно слушать.
Рультетегин сделал несколько движений посохом, словно выбирал твердую почву для следующего шага, и сказал:
— Уже два часа. В четыре начнет темнеть. Мужчины соберутся у костра, и женщины будут варить оленье мясо. Я хочу, чтобы ты открыл сердце для моих слов, мельгитанин…
Белов машинально взглянул на часы. Было без пяти два. «Ну хорошо, допустим, он сориентировался по солнцу, — предположил Белов и осекся. — Как? Он же не видит солнца!» Внезапно ему показалось, что все это — тщательно разыгранный спектакль, имеющий целью одурачить его и выставить в неловком свете.
В последнее время постоянно происходила утечка информации, и вполне возможно, что о приключении в тайге Рультетегину рассказал некто из беловского окружения. Тот самый некто, что поведал журналистам об Ольге, а Зорину — о намерении Белова лететь на Праздник лета.
— Иван Пинович, — спросил Белов, — откуда вы узнали, который сейчас час?
— Я вижу, — сказал великан; лицо его по-прежнему было застывшим, но в голосе прозвучала усмешка, — твое сердце еще не открыто. Трава всегда знает, где солнце. Она поворачивается к нему даже под снегом. Я чувствую посохом, куда смотрит трава, поэтому знаю время. Ты доволен моим ответом, мельгитанин?
Белов молчал.
— Чтобы знать, не обязательно видеть, — продолжал Рультетегин. — Чтобы видеть, не нужны глаза. Когда тебе всего пять лет, и окружающий мир вдруг погружается во мрак, тяжело постичь эти простые истины. Но когда ты их постигаешь, краски снова возвращаются, и мир становится богаче, чем был прежде. Я должен показать тебе свой мир. Ты готов открыть сердце для моих слов?
«В конце концов, — подумал Белов, — все религии мира и даже язычество, держатся на одном-единственном краеугольном камне — вере. Значит, вопрос сводится к одному — готов ли я поверить?»
— Я… — Саша замялся; еще не решил, готов ли он.
— Ни о чем не думай, — сказал Рультетегин. — Просто слушай. Тума, вперед! — окликнул он собаку, и пес послушно натянул поводок. — Мы будем бороться, — пояснил Иван Пинович и направился к священному столбу.
Белов пошел следом. Он заметил, что люди почтительно расступались перед Рультетегиным. Они не то чтобы избегали его, но опасались приближаться. Наверное, не только у Белова было это странное чувство, что незрячий видит человека насквозь.
Рядом с большим котлом вовсю шли приготовления.
