Продавец острых ощущений

Лев опустил Марию на пол и произнес:

Новость действительно оказалась шикарной. Когда в театре заговорили о том, что постановкой к следующему сезону может стать классическое произведение Островского, в гримерках тут же пошли споры, кого назначат на главную женскую роль. Мнения разошлись: одни говорили, что роль достанется новой фаворитке главрежа Миланочке, другие утверждали, что лучше Кухаревой эту роль не исполнит никто, третьи считали, что режиссер устроит конкурс и по результатам выберет актрису.

Три месяца Мария места себе не находила, пребывала то в жуткой депрессии, то на невероятном подъеме. Сыграть роль Ларисы в «Бесприданнице» была ее давняя заветная мечта. Можно сказать, с детства. Гуров об этом знал, как мог поддерживал жену, но не был уверен, что главреж, с которым у Марии совсем недавно произошел серьезный конфликт, утвердит на роль именно ее. И вот, мечта Марии совсем скоро сбудется.

— Представляешь, он даже пробы не проводил. Собрал труппу и объявил: кроме Маши в этой роли никого не вижу, — щебетала Мария. — Как будто мысли мои прочитал! Как будто в детские мечты заглянул и решил их исполнить. Скажи, разве такое бывает?

Гуров вспомнил слова вице-губернатора о Валерии Кадацком и задумчиво произнес:

— По всей видимости, бывает.

— Ты сейчас подумал о чем-то плохом, — насторожилась жена. — Что случилось? Что-то на работе?

— Не будем об этом, — отмахнулся Лев. — Сегодня такой день, великий день. Зачем же омрачать его?

— Уверен, что не хочешь обсудить?

— Тогда открывай шампанское, будем праздновать, — потребовала жена.

Спустя три часа, когда Мария мирно сопела, прижавшись щекой к плечу мужа, Гуров снова вспомнил слова губернатора. «Жаль, что люди не умеют читать мысли и предвидеть будущее, — думал он. — Жаль, что Кадацкий не умел их читать. Тогда бы он не поехал в Гольяново. Не лежал бы сейчас растерзанным в морге, а мне не пришлось бы ломать голову над тем, какие нелюди способны на подобные зверства».

Сон не шел. В голове кружили обрывки информации, добытой в течение двух последних суток. Он все пытался уловить главную мысль, найти хоть какую-то логику в этой сумятице, построить некое подобие системы, но мысль ускользала, логика не просматривалась, а система больше походила на нечто среднее между космическим хаосом и запутанным лабиринтом.

«Неделя. Генерал отмерил мне неделю. Возможно ли это? Выполнимо ли?» Гурову казалось, что дело Кадацкого никогда не обретет четких очертаний, не впишется в границы, не поддастся логическим умозаключениям. Это выбивало из колеи, не давало расслабиться и получить пусть временный, но покой. Только под утро мысли наконец улетучились из головы, и Лев провалился в глубокий сон без сновидений.