Корона скифа

Выручил его, как всегда душка Шершпинский. Такой полезный и приятный человек. Просто мысли читает. Спросил, мол, не хотите ли с Елизаветой Васильевной встретиться? И пообещал устроить всё так, что и комар носа не подточит. На то и полиция.

Ага! Вот и Акулиха вышла от шляпницы. Идет к своей кошеве, там её поджидает кучер. Сейчас уедет!.. Ага! Не тут-то было. К Акулихе подошла молоденькая девушка в заячьей шапке, в легком салопчике, плачет, заливается. Идут к карете! Уже и голоса слышны:

— Не может быть! — говорит Акулиха, — чтобы мой Федор, да таким делом занялся!

— Ах, мадам! Меня он взял сильно, девственности лишил.

Мало того, у меня будет ребенок. Ах, мадам, вы такая добрая, мне неудобно всё на улице рассказывать, вон и кучер ваш прислушивается, сядем в мою карету, я вам всё подробно расскажу.

Герман Густавович невольно съежился, отодвинулся на дальний край сиденья. Дверца распахнулась, наглая девица втолкнула Акулиху в карету, дверца захлопнулась, кони понесли.

— Что это? Почему! — воскликнула ошарашенная женщина.

— Елизавета Васильевна! Не волнуйтесь, пожалуйста, — быстро заговорил Лерхе, — придвигаясь поближе к прекрасной Брунгильде.

 — Я так тоскую без вас, я просто памяти лишился! Я смею надеяться, что и я вам не совсем безразличен, я это понял, когда мы были вместе…Не будьте вы холодны, вы же не статуя в парке!

— Нет, это была страшная ошибка! Я не знаю, что со мной было, но я теперь сама себе противна. Я не хочу больше ничего подобного. И вы… ваше положение, и эта карета, девица, с грязными поклепами на моего Федора, всё это так недостойно!

— Не надо слов, мы были вместе и будем еще! Когда любишь — всё достойно!

Он обхватил её, срывал одежды, она яростно сопротивлялась, теряя заколки и пуговицы.

И была в этой ярости еще прекраснее. Расцарапала Лерхе щеку, он на это уже не обращал внимания, овладеть, несмотря на все преграды! Добиться своего! Тугое, жаркое, прекрасное тело. Карета вздрагивает на ухабах, ах, сиденье тесно, одна нога Акулихи то и дело соскальзывает. Это досадные препоны на не очень длинной дороге к блаженству.

Вот она, вся разхристанная, с искусанными в кровь губами. Свист полозьев, рывок!

Карета остановилась.

Дверца распахнулась. Акулиха увидела лица своего кучера Игната и мужа Федора. Она ахнула и потеряла сознание.

Герман Густавович, хоть и не сразу, пришел в себя, и закричал:

— Вяжи его, Игнатушка! — тихо сказал Федор Акулов, сияя гневными голубыми глазами.

— Сволочь ты, а не губернатор! Вяжи, Игнат!

Теперь, постыдно бессильный, Лерхе лежал на полу кареты. Акулов наступил ему сапогом на горло. Игнат сел на облучок и повернул карету на Сухоозерный, где жили Акуловы.

Всё устроил именно Игнат.