5
0Пробивавшийся в стрельчатые окна, свет падал на картину, с которой на парня и девушку глянул сам Иосиф. Он был обнажен, бос. И держал в зубах один конец нити, другой конец её натягивал левой рукой, а правой наигрывал на этой нити, как на балалайке.
Михаил Зацкой поклясться бы мог, что в момент, когда они рассматривали картину, он услыхал тонкий и нежный звук, похожий одновременно на звон колокольцев, и пение скрипки.
Этого блаженного называли песнопевцем Иосифом, он пел псалмы. Нередко пел он и собственные сочинения. Его любили в городе, позаботились об увековечивании памяти, Пожилые люди после посещения кладбища говорили: "Побывали у Ёсиньки".
— Вы слышали об этом святом? — спросил Михаил Зацкой.
— Нет, — созналась Верочка Оленева, — я недавно в Томске, мы жили на прииске, а теперь я поступила тут в гимназию…
— Вот как? — воскликнул Миша, — я тоже учился в гимназии, но не окончил, умер папа, мы стали стеснены в средствах. Но, возможно, я найду хорошую вакансию…
Да… Так вот, об Иосифе Томском. Он ходил нагой по снегу, он не имел никакого добра, кроме одной нитки, на которой играл свои песни. И пел он о том, что золото прах, а доброта человеческая — золото.
Они вышли из часовни. По странному стечению обстоятельств, оказалось, что могилка Николая Николаевича Оленева оказалась неподалеку от могилки Мишиного отца.
Это были ряды небогатых людей. Тут православное кладбище кончалось, а за ажурными решетками дальше шло католическое, а затем и еврейское кладбище.
Когда они наплакались, каждый о своем, и вышли с кладбища, Миша предложил не тратиться на извозчика. Они пошли вместе под гору, и Миша читал стихи о Томске всех томских поэтов, начиная с Батенькова и кончая Сергиевым.
— Вы так много вы знаете стихов! Вы, наверное, и сами их сочиняете?
— Сочиняю, но никому не показываю, — сказал Миша, краснея.
— Прочитали бы хоть одно свое.
— Нет, они очень слабые, может, подправлю, прочту когда-нибудь потом.
— Ах, не знаю, когда мы с вами еще встретимся, да и встретимся ли вообще! — невольно воскликнула Верочка, пряча озябшие руки в меховую муфту.
— Да ведь мне-то только исполнилось тринадцать, я только поступила, мне не разрешают с юношами встречаться.
— Ну, это пустяки, Вы повзрослеете быстро, а, живя в одном городе, мы не можем не встретиться.
— Может быть, — вздохнула она, — а теперь, давайте, пойдем врозь, а то кто-нибудь из гимназических наставниц нас увидит. Нас теперь вообще никуда не пускают, в городе такие ужасные банды ходят…
Они расстались. Миша вышел к мосту через Ушайку, тут свистели полицейские, был слышен крик: "Держи!"
Миша свернул в магистрат. Долго там просидел в приемной.
