5
0Шершпинский выпил больше всех, и уже не смог следить одним глазом за своим патроном.
В какой-то момент он увидел, что Вилли Кроули и Цадрабан Гатмада отвязали обезьяну и попытались её случить с одной из арфисток. Ничего у них из этого не получилось. Обезьяна не поняла их намерений, и с дикими визгами унеслась в дебри могучей тайги.
Затем рыдал негр Махамба, которому стало жалко негров гибнущих теперь в Америке в войне между Севером и Югом. И Шерпинский подумал о негодяях мечтающих создать соединенные штаты Сибири, и заругался матерно.
Следующий просвет в помраченном сознании Шершпинского случился уже внутри дачи Попова.
— Мы слоники, слоники!
В это время в церквушке над могилой Попова зазвонил колокол. Он звонил гневно и страшно. И Шершпинский мог бы поклясться, что увидел в проеме двери лик самого Святого Онуфрия, покровителя золотоискателей и золотопромышленников. Старец был гневен и прокричал громовым басом:
— Вон отсюда, демоны, осквернители! Исчадья ада!
— Уздечкин! Запрягай! — завопил Шершпинский.
Страх обуял всех на даче. Колокол продолжал звонить, лошади ржали и
вставали на дыбы. Над кортежем кружили в темных небесах встревоженные орлы.
— Шампанское забыли в Басандайке! — напомнил человек со многими фамилиями.
— Винников! Погоняй быстрей! Пусть то шампанское пьет святой Онуфрий!
Кортеж катил в свете луны по дороге, петлявшей меж боров и лугов.
Колокол над Басандайкой звонил всё глуше. Девицы в каретах торопливо натягивали на себя кружевные французские панталоны и длинные платья, пристегивали крючки и кнопки.
— Ах, шарман! Шерами!
После потери своего великолепного дворца, граф Разумовский отправился к Асинкриту Горину.
Он был когда-то дружен с отцом Асинкрита, видным золотопромышленником, и скупщиком золота у диких старательских артелей. Отец Асинкрита был также густоволос, как и сын, и тоже звался Асинкритом. Он благоволил к графу Разумовскому, однажды подарил ему самородок, но просил это держать в тайне. Асинкрит старший вообще был человеком скрытным.
Разумовский пришел к Асинкриту младшему и заявил:
— Сир и наг стою под небом сим! Пощади меня и дворню мою, в которой есть много женщин и деток малых. Приюти. Отец твой поступил бы так, будь он жив. Больше идти некуда. А я твой дом починю.
