Князь поневоле. Большая война

Через открытые окна доносились стоны и крики — звуки, ставшие привычным фоном этой войны.

Нас провели в бывший воеводский дворец, где теперь размещалась ставка главнокомандующего. Здание охраняли рослые гвардейцы в парадной форме, их сабли и кивера сверкали на солнце неестественной чистотой — словно островок старого мира среди военного хаоса. Внутри царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаг и мерным постукиванием телеграфных аппаратов.

Ожидание затянулось на несколько часов. За это время я успел рассмотреть детали этого странного места, где решались судьбы миллионов. Потёртый ковёр с выгоревшими узорами. Портрет императора в золочёной раме, слегка перекошенный на стене. Массивные дубовые кресла, на которых отпечатались следы множества мундиров. И главное — атмосфера постоянного напряжения, словно воздух здесь был заряжен предчувствием важных решений.

Когда нас наконец пригласили в кабинет, первое, что бросилось в глаза — огромный дубовый стол, заваленный картами и донесениями. За ним сидел великий князь Александр Александрович, но как он изменился с нашей последней встречи! Его лицо осунулось, глаза покраснели от бессонницы, пальцы нервно барабанили по столу. Рядом стояли начальник штаба и несколько высших генералов — все с одинаково усталыми, напряжёнными лицами.

Кабинет был обставлен с показной простотой — никаких излишеств, только необходимое для работы. На отдельном столике стоял макет участка фронта вдоль Одера — крошечные фигурки солдатиков, орудий, танков. Кто-то явно проводил здесь долгие часы, продумывая варианты прорыва. На подоконнике лежала стопка книг — все на немецком, все по военному делу. Даже в ставке шла своя, невидимая война — война умов, стратегий, расчётов.

За окнами тем временем продолжалась обычная жизнь военного города. Где-то гремел оркестр, провожая на фронт новое пополнение. Где-то солдаты грузили ящики со снарядами в вагоны. Где-то медсёстры выводили на прогулку раненых, завёрнутых в серые одеяла. И над всем этим возвышался этот кабинет, где сейчас решалось — сколько ещё из этих людей увидят свои дома, а сколько останутся навсегда лежать в чужой земле.

Нас встретили сдержанно, но не без уважения. Сретенского знали все — его танковые рейды уже стали легендой. Ко мне отнеслись с любопытством — «тот самый князь Ермаков», создатель легионов, «освободитель Вены». Но за всеми этими титулами они видели прежде всего ещё одного просителя, пришедшего выпрашивать войска, снаряды, поддержку.

Великий князь поднял глаза от карт. Его взгляд был тяжёл и проницателен — взгляд человека, который уже слишком много видел и слишком много решал. Он молча указал нам на стулья, давая понять, что слушает.