Бунт османской Золушки

Серебряные кувшины с широким горлышком ставили на ночь у кровати каждой наложницы. Вода потихоньку испарялась, увлажняя воздух. Считалось, что это полезно для кожи. Лекари советовали эту же воду и пить из серебряных сосудов. Мол, серебро изгоняет дьявола и делает лицо красавицы сияющим подобно лунному лику.

Шекер долго и жадно пила, потом откинулась на подушки. И тут же почувствовала спазм в желудке.

– Правду в гареме-то болтают: дьяволица ты, – фыркнула Айше, подавая ей таз и брезгливо отворачиваясь. – Вон тебя как от серебряной воды-то выворачивает. Фу! – рабыня зажала пальцами нос.

 – И за что мне только это? Прислуживать дьяволице на сносях?

Сахарок молчала. У нее не было сил препираться с наглой служанкой. Пожаловаться на нее? Да кому? Ее тут все ненавидят, кроме султана, а Ибрагим от нее отвернулся. С другой забавляется. Она застонала.

– Что, худо тебе? – сунулась к ней Айше.

Но в ее голосе не было сочувствия, только любопытство. Шекер Пара не сомневалась, что утром Айше побежит с докладом сначала к валиде, а потом к Турхан-султан. О том, как худо было ночью фаворитке. Да и какая она теперь фаворитка? Всего лишь очередная хасеки султана Ибрагима хазретлири первого, отца уже нескольких шехзаде.

И далеко не последняя, учитывая любвеобильность падишаха, в гарем которого недавно доставили тщательно отобранных девушек с пышными формами.

«Мне конец, – уныло подумала Шекер Пара. – Одна надежда на брата. Где ты, Исмаил?»…

… Фатьма-султан тоже не спала. То и дело, поднимая голову от влажной подушки, султанша напряженно прислушивалась. Все тело ее пылало, а едва она закрывала глаза, как ее воображение тут же рисовало Исмаила таким, каким он был сегодня в саду.

Высокий, стройный, широкоплечий, черные локоны блестят, фигуру ладно облегает зеленый кафтан, а глаза в огромных, похожих на опахала ресницах от этого кажутся еще ярче и глубже. И Фатьма тонет в них, чувствуя, как снизу, от живота, идет горячая волна и тело становится невесомым, так что Фатьма чувствует лишь бешеный стук своего сердца и только его. Любовь затопила ее всю, целиком.

«… когда я поднимусь еще выше, став пашой, поднимутся выше и мои губы…»

– Да я уже вся твоя, Исмаил, – простонала Фатьма, выгнувшись дугой и чувствуя сладкий спазм, на пару секунд почти лишивший ее сознания.

И вдруг ее обострившийся слух уловил шорох там, внизу. Фатьма тут же вскочила. Верная рабыня крепко спала на своем топчане, у дверей. Крадучись, чтобы не разбудить девушку, Фатьма подошла к балкону. Исмаил был там, внизу! Даже не видя его, Фатьма его чувствовала. Она осторожно отодвинула одну из парчовых занавесей. И тут же отшатнулась: луна светила слишком уж ярко.

– Безумец! – чуть не крикнула Фатьма.