Стая

— Зачем ты сейчас об этом говоришь? Зачем напоминаешь?

— Если чтобы зажечь тебя, мне нужно будет изменить, значит я буду тебе изменять!

Юля ударила его по щеке раньше, чем смогла себя остановить. Хлестнула и тут же замерла, словно сама удивилась, что сделала это.

— Как… как у тебя… — еле выговорить смогла, горло словно тисками сдавило, — …только язык поворачивается…

И получилось же. Загорелось что-то у нее в груди. Зажглось так, что лицо краской залилось и ладони вспотели. Откуда-то из подсознания всплыли красочные картинки — внутри все забурлило от ревностной злости, или от злой ревности, и этого неуверенно-скользящего шлепка по щеке оказалось ничтожно мало, чтобы выразить все свои чувства. С полным осознанием и со вкусом залепила ему вторую пощечину.

— Хорош уже! – поймал ее за запястье и крепко сжал.

Она прикрыла глаза, но Денис заметил, сколько боли скрылось под дрожащими веками. И как предательски заблестели глаза, занемели губы, затвердели щеки.

— Зачем… — еле шевеля губами, прошептала она с закрытыми глазами. — Зачем ты сделал это? Позволил мне ударить тебя… Зачем ты сделал так, чтобы я тебя ударила? — До сих пор не могла поверить в то, что совершила, но ладонь огнем горела, подтверждая содеянное яркими ощущениями. Наконец посмотрела Шаурину в лицо покрасневшими от не пролитых слез глазами: — Или ты думаешь, что будешь управлять мной, как своими людьми?.. У меня на таких, как ты, стойкий иммунитет, — кстати пришлись Славкины слова.

Дернула рукой, чтобы освободиться от захвата, Денис не стал удерживать – отпустил мягко. Юля отползла от него и выпрямившись села напротив него. Практически в той же позе, что и он, только руки сложила на бедрах, стянув плотнее полы халата. Долго молчала. Напряженно. Увела взгляд в сторону, остановив его в какой-то невидимой точке в пространстве. Пыталась сглотнуть ком и не дать политься слезам. Не высказанные слова душили больше, чем боль, обида и все другие смутные тревожные чувства. Горло перекрывали и дыхание, движения сковывали. Уродовали ее существо. Чувствовала, что если не скажет, до нервного срыва докатится, до разрыва сердца дойдет. Ни день, ни два копила, ни сутки с его приезда. Два года копила. Два года думала, что скажет ему, когда он вернется. Бесконечные монологи сочиняла. Какого только цвета они не были, какого окраса. С чего только не начинались. С безумного «Люблю, не могу жить без тебя» и отчаянного «Ненавижу, исчезни из моей жизни». А теперь, когда смотрела на него и молчала, на кусочки разрывалась. Денис молчал тоже.

— Ладно, Шаурин, прав ты — каждому слову свое место и время, а я не привыкла прятаться и убегать. Ладно… — сделала дрожащий вдох, взглянула ему в глаза, а потом начала бесцветным голосом. Без тех иссушающих душу эмоций.